Разве могут ходить по земле такие шакалы?
— Ты мне не крути мозги, Дзбоев! Отвечай: как очутился в городе? Где прятался до этого? У кого? Ты пошел с красными — я знаю. Как ты оказался здесь? Кто тебя послал?
— Человеческое достоинство!
— Отвечай. Даю на размышление три минуты. — Курбанов вытянул пистолет. — Выбирай: жизнь или смерть!
Крепко связанный Тамирбулат не проронил ни слова. Обжигал Курбанова взглядом, полным презрения и ненависти. Тот не выдержал и ударил Тамирбулата рукояткой пистолета меж глаз. Дзбоев без звука упал на пол.
Допрос Димитра длился еще меньше.
— Почему убил? — спросил Курбанов.
— Тебе не понять. Ведь ты, гад, положишь под вонючего фашиста даже родную мать!
И второй окровавленный горец упал на пол, на котором чернела кровь.
В ту же ночь Курбанов похвалялся Михальскому:
— Утром обоих сам расстреляю, отведу за скалы.
— А немцы? — спросил Михальский.
— Что немцы? Оскорбили–то меня!
На всякий случай он захватил с собой еще двоих полицаев. Когда зашли за скалы, на них неслышно напали горцы. Дедовский булат тут каждый носит испокон веков… Управились без выстрела.
— А партизанам кто сообщил? — оборвал его штурмбанфюрер.
— Не могу знать, господин. Возможно, здешние жители следили. Ведь в представлении местных жителей кровная месть — святое дело.
— Вот каь; — местных! Здесь еще не усвоили принципы нового порядка? Функель, арестуйте сто заложников! Массовый расстрел отобьет охоту поднимать преступную руку на немецкого солдата.
— Осмелюсь сказать, — снова отозвался невзрачный, но, оказывается, настырный Михальский, — на местных жителей массовая экзекуция не произведет должного впечатления, а только, возможно, вызовет новые эксцессы.
— Вы плохо изучаете инструкции, — с нескрываемым сарказмом ответил Хейниш, — а я сюда прибыл не для шуток. В инструкции ничего не сказано о допустимости самосуда. Все проступки немецких солдат подлежат исключительно немецкому военному судопроизводству. Но кое в чем вы правы.
