Первый класс он видел однажды в открытый иллюминатор, в доках Гамбурга, когда чинили обшивку парохода «Кайзер Вильгельм». Коридор упирался в тяжелую, белую с золотым ободком дверь, человек в зеленом фраке распахнул обе половинки двери и отодвинулся в сторону. Фолл пропустил Донцова, и Иван Андреевич увидел зал, в котором при случае можно было разместить батальон пехоты. Противоположные двери распахнулись, два человека: один высокий, худой с зачесанными назад седыми волосами, другой — худой плоский человек с выбритой верхней губой и русой квадратной бородкой вышли на встречу Донцову.
Донцов узнал Артура Ричеля по портретам, по бледным оттискам стертых клише вечерних газет. Сначала он показался Донцову моложе, чем на фотографиях; только нижняя часть лица, мягкий и круглый подбородок и сухая старческая шея выдавали годы Ричеля. Человек с русой бородкой согнулся и протянул обе руки Ричелю, тот взял его обе руки одной левой, а правую протянул Донцову, и Донцов пожал холодную, сухую, с деформированными суставами, руку старика. Мистер Фолл невозмутимо и почти незаметно переменил диверсию и оказался впереди человека с русой бородкой, оба пошли к выходу, между тем Ричель, не выпуская руки Донцова, повел его в боковую дверь. Другая комната была маленькой гостиной, но здесь почему-то стояли стоймя высокие чемоданы и на сдвинутых столах лежали пестрые, разрисованные картоны. Похожий на Фолла, но совершенно лысый человек рассматривал на свет рисунки. Ричель взял этого человека за борт пиджака:
— Вилэм, переведите мистеру Донцов…
— Я говорю по-английски, — сказал Иван Андреевич.
— Хорошо, очень хорошо… — И Ричель улыбнулся усталой и неожиданно приятной улыбкой. Он стоял против света, и Донцов мог рассмотреть седые, редкие, зачесанные назад волосы, прозрачные, почти белые, глаза с неуловимой, вспыхивающей и погасающей точкой в середине зрачка и мягкий, круглый, старушечий подбородок. Концы черного галстука высовывались из-под острых, торчащих углов старомодного отложного воротника. Мешковатый, двубортный пиджак висел, как на вешалке, и в костюме была небрежность, неаккуратность, причуда, ставшая привычкой.
— Не обращайте внимания на эти рисунки, — продолжал Артур Ричель, похлопывая Донцова по руке выше локтя. — У вас хорошие мускулы; только что у меня был Майльс, большой художник, великий мастер. В Европе и у нас он стоит очень дорого, вы видели его работы, не правда ли? — Они шли об руку, и Донцова удивлял звонкий, почти молодой голос старика.
Что это — юношеский жар, молодой задор, чудом сохранившийся у шестидесятилетнего старика, или искусственное, временное возбуждение?
Они вошли в столовую.
