И даже если вы находитесь в бюро гостиницы на Монпарнасе, в Париже, и в телефонной трубке ужасного парижского телефона звучит хор разнообразных мужских и женских голосов, смех, плач, свист, пение, номера телефонов, названия арон-дисманов — Элизе, Литре, Отей, — все-таки вы не можете не узнать голос Емельяна Михайловича Савчука, знаменитого Емельяна Михайловича из славной Таращанской дивизии, красы червонного казачества. «Алё! — кричит сквозь тысячи голосов Емельян Михайлович. — Алё! Слышишь, уезжаю из этого Парижа. Заходи до нас в номера на рю Делевильэвек.
Ночь. Без четверти двенадцать. Мы сидим с Емельяном Михайловичем в кафе де ля Пэ на площади Оперы. Электрические заголовки световой газеты летят в розово-синее небо на высоту шестых этажей. Из зева подземной дороги, огражденного балюстрадой, неиссякаемым ключом бьет толпа. Сравнительно узкий бульвар Капуцинов выдавливает из себя на площадь струю мокрых от дождя, сверкающих эмалью и лаком машин, и машины лезут густым, черным, сверкающим током, как лезет из тюбика с краской густой черный лак.
— Вставил себе зуб, — говорит Емельян Михайлович, оттягивает нижнюю губу и показывает сияющий, как новенькое обручальное кольцо, золотой клык. Он щелкает широким ногтем по зубу и смеется, показывая два ряда белых, ровных, крепких зубов. И золотой клык меркнет рядом с их сиянием.
— Дома времени нет и денег не густо, а тут вставил. — Емельян Михайлович стучит палкой о стол: — Закажи-ка мне «дьявола»."
"Ему приносят сладкий, рубиновый напиток, смесь сиропов с содовой, называемую «диаболо».
