К делу прилагались справки районных и окружных Новосибирских организаций, официально сообщавшие о том, что с 10 октября по момент запроса председатель Жарков у них не появлялся.

Почерк у старшего оперуполномоченного был убористый, но разборчивый. Вчитываясь в поблекшие чернильные строки, Бирюков невольно обратил внимание на то, с какой тщательностью старался Тропынин выяснить мельчайшие подробности последних дней нахождения на председательском посту Афанасия Кирилловича Жаркова. Свидетельские показания были путаными, противоречивыми, во многих случаях даже заведомо ложными, но Тропынин упорно, по крупицам, докапывался до истины.

Особенно заинтересовался Бирюков показаниями сторожа крупорушки Трофима Головизнева, который утверждал, что 10 октября перед закатом солнца Жарков проехал из Березовки по Ерошкиной плотине на жеребце Аплодисменте, запряженном в легкий рессорный ходок, и обратно не возвратился. Вечер тот был пасмурный, ночь темная, а под утро начался холодный проливной дождь, не прекращавшийся весь следующий день. После заката солнца, когда утки начинают перелет с зерновых полей на озера, 10 октября недалеко от плотины, за камышами, стреляли из ружей охотники.

Сколько их было, Головизнев не знал, однако с вечера видел, как к пруду направлялись с ружьями березовский старик Кожемякин и Лукьян Хлудневский из Серебровки. После утиного перелета, уже в полной темноте, Хлудневский с двумя подстреленными кряквами прошел через плотину в Серебровку. Головизнев попросил у него закурить, и, пока сворачивал самокрутку, они недолго поговорили о надвигающемся осеннем ненастье. Кожемякин, вероятно, ушел от пруда домой лугами, так как сторож крупорушки в тот вечер больше старика не видел. А еще Головизнев до утиного перелета вроде бы слышал одиночный выстрел в лесу, у Серебровки, но кто там стрелял, сторожу известно не было. После того выстрела к плотине никто не подходил.

Вторую половину первого тома занимали следственные материалы, относящиеся к обнаружению у Ерошкиной плотины утопленника через год после исчезновения Жаркова. В деле имелись протоколы опознания трупа и ремня, которым была привязана негодная вальцовая шестерня, валявшаяся в прошлом году возле пруда и неизвестно когда исчезнувшая с берега.

Лукьян Хлудневский и Ефим Инюшкин предполагали, что «ремень с латунной морской пряжкой» принадлежал Жаркову. При опознании останков утопленника понятые заявили, что перешитый из серой шинели армяк с дореволюционными солдатскими пуговицами раньше они видели на березовском жителе Хоботишкине. Судя по останкам, потерпевший был малого роста, примерно, как сам Илья Хоботишкин или его старший сын Емельян. Районный врач дал заключение, что труп пролежал в воде не менее года.