Три дня бодрствовали арвары, скорбно торжествуя победу, три дня оплакивали воинов, коих привезли в бочках с яр-таром, и теперь только трехдневный сон забвения мог пригасить воинственный, яростный пыл дружины и унять горе. И никто бы не посмел нарушить этот сон: обры в дни возвращения арваров из дальних победных походов разбегалась по своим лесным норам и отсиживалась три месяца, ожидая, когда время усмирит боевую отвагу.
Космомыслу были малы дворцовые палаты, поэтому он жил на своем богатырском корабле, ибо любил, когда покачивает и убаюкивает длинная прибойная волна, а спал на деревянном ложе, подстелив и укрываясь лишь старым парусом, как было заведено на острове Семи Братьев. Он лег как обычно, головой на полунощь, но не шел богатырский сон и жестким казалось изголовье из пеньковых канатов. Хоть и смирил его серебряный дождь, но думы были нелегкими, а тут еще кто-то ходит по причалу и палкой стучит по бортам.
Исполин открыл дверцу, глядь, а по палубе ходит черная, носатая старуха с большими жалобными глазами, седые космы в разные стороны торчат, саван черный по земле волочится.
– Здравствуй, молодец, – сказала на расенском наречии. – Здравствуй, сокол. Не меня ли ты ждешь?
Расены, бывало, ходили в странствия из Середины Земли в полунощные страны, чаще всего к арвагам, у которых брали невест и своих давали, чтоб не прерывалась кровная связь.
– Что тебе нужно, старуха? Зачем разбудила меня?
– Ты, молодец, сначала здравия мне пожелай, а потом и спрашивай, – дерзко ответила она и, незваная, забралась в корабельное укрытие.
– Здравствуй, бабушка, – поправился Космомысл.
Старуха ногами затопала и костылем застучала.
– Какая же бабушка? Отверзни очи и позри – девица я!
Приподнялся исполин, посмотрел – нет, горбатая, кривоногая и низкозадая старуха!
– Ступай-ка отсюда, бабка! Устал я на тризном пиру, спать хочу. Покуда не просплю три дня, не обрету забвения. И будут перед глазами стоять те, чью кровь пролил. Иди куда-нито и не смей приближаться!
– Да не спится тебе, молодец. Думы тяжкие мучают, потому и неприветливый. По добыче своей, по пленнице печалишься?
Тут сел Космомысл, еще раз на старуху взглянул.
– А кто ты, чтоб спрашивать?"
"– Как – кто? Ужель не признал? Я и есть твоя добыча, кою взял ты у ромейского императора вкупе с клеткой золотой. Клетка расплавилась, а я вышла из огня. Ты сказал мне, ступай, куда хочешь. Но я вернулась, чтобы отблагодарить тебя, мой прекрасный варвар.
Исполин глаза протер и воззрился – ничуть не бывало! Нет в этой старухе ничего от добычи – императорской наложницы.
– Не ведала, что есть на свете благородные варвары, – между тем продолжала она. – А посему так и быть, пойду за тебя, коль замуж звал.
Космомысл отшатнулся.
– Пошла прочь, самозванка! Вот сейчас я тебя плетью!...
