12
Ехал Сувор рядом с братом Сивером стремя в стремя, а за ними дружина – напирают сзади, торопят, прыщут гневом будто стрелами.
– Да скорей надо идти, государь! Наших братьев зорят! Огни горят по паросью!
Но Князь и Закон даже поводом не шевельнул, ибо глух был в тот час к ярости витязей, объятый тяжкими думами. Давно ли Горислав сокрушил обрище, давно ли порубил его головы, а вот опять отросли да такой силой исполнились безокие, что уж не взирают на гневную арварскую силу. Можно взять ее в круг, соединившись с дружиной росов, вытравить из темных лесов да вязких болот, согнать на чисто поле да приступить со всех сторон, чтоб обры сами себя передавили, вознесясь высоким курганом, как при государе Олеге, но надолго ли утвердится покой в арварских землях? Или, может, развернуть дружины рядами да пойти от полунощной стороны, дабы загнать чудовище в сухие полуденные пустыни, как сделал Князь и Закон русов, Рарог, коего и доныне вспоминают арвары? Три десятка лет тишина была и в парусье и в паросье, в иных городах крепостные стены да частоколы порушились – так привыкли к миру, поскольку обры, оказавшись в неведомых горячих песках, долго не могли найти дорог, ведущих в полунощные страны, и многие из них заплутали и сгинули, а то и вовсе остались жить в пустыне. Да ведь другие-то вернулись еще более свирепыми и пошел гулять огонь по украйнам, поскольку не могли жить ничем, кроме как набегами да грабежом. Был еще один государь, именем Сварун и по прозвищу Ступа, который пограничье рвами обнес, и доныне называемые заступами, непреодолимой для обров водой их заполнил, но скоро заболотились те рвы, заросли кочками, да и обретя бога, перестали безокие бояться воды.
Не было им удержу теперь ни на суше, ни на море, того и гляди, корабли научатся строить да купеческие суда грабить, кои ныне вольно ходят по полунощным морям. Никто из князей не придумал надежной защиты от порождения своего, и Сувор, двигаясь навстречу супостату, ничего такого измыслить не мог, что остановило бы его.
– Что с обрами станем делать, брат? – спросил он у Сивера. – Как проучим, чтоб неповадно было? Развернем полки да мечами назад в болота загоним? И, как всегда, кровью напоим своей, чтоб род их продлить? Или иначе мыслишь?"
"– Прежде сказал бы я, мечами проучим, да ныне не скажу, – проговорил Сивер. – Ныне у меня мысли худые, для гордых арваров непотребные, так я вовсе промолчу.
– А хочешь, скажу, что за думы терзают тебя?
– Знаешь, так говори, послушаю.
– Невесело думаешь ты, брат. Сколько тысяч лет мы говорим со своим греховным порождением речью оружия, наречием силы, а никто из сударей и государей не пробовал речью человеческой. Гордость не позволяет слова расточать перед безвольными выродками, недостойны они нашей благой воли.
