Острый и суровый взор его пробежал по ватаге и остановился на исполине, а из приоткрытого клюва вырвалось хриплое шипенье, словно он силился сказать что-то человеческим словом.

– Ты хочешь сообщить, где находится остров Краснозоры? – попробовал угадать Космомысл.

Орёл взбил крыльями, заклекотал призывно, однако и это нельзя было растолковать однозначно.

– Или полетишь впереди хорса и поведешь меня прямой дорогой?

Он вдруг вздыбил перья, подпрыгнул, выставляя вперед разомкнутые и когтистые лапы, словно намеревался вцепиться в грудь исполину, после чего тяжело взмыл вверх вместе с потоками тепла и искр, исходящих от костров.

Должно быть, мятежный дух Уветича все еще буйствовал, даже перевоплотившись в птицу, и не в силах был смириться с утратой плоти, воли и земного существования. Тем временем орел вычертил круг над пылающими огнями и, на мгновение вынырнув из тьмы, полетел в сторону моря, будто указывая путь. Ватажники лишь пожали плечами и снова взялись за топоры, а Космомысл сделал светоч и вышел на опушку леса. Во мраке шумел привычный ночной ветер, который, сменившись к утру, должен был стать попутным, шуршал по гальке негромкий прибой вдоль невидимого берега и, судя по звуку, волна была благоприятной, длинной, а значит, способной быстро запустить корабельное сердце.

Исполин стоял на открытом месте, выслушивая пространство, пока не догорел светоч, и только когда погас огонь, а перед взором сомкнулась непроглядная тьма, к шороху ветра и стуку топоров за спиной неожиданно приплелся размеренный и приглушенный скрип, напоминающий скрип весельных уключин. Замерев на минуту, он пошел было на этот звук, однако он вскоре растворился в далеком плеске волн, оставив лишь ощущение тревоги.

С нею Космомысл и вернулся к кострам, где варяги уже обшивали борта богатырской ладьи. Скорбное это судно никогда бы не коснулось воды, однако строили его по всем правилам корабельного искусства, с крутыми и широкими боками, устойчивыми к волне, для чего доски вначале распаривали на огне, а потом выгибали, пришивая к бортовым стойкам деревянными гвоздями. И изваяние бога Траяна, коим завершался высокий нос, ничем не отличалось от тех, что венчали морские ладьи.

Между тем приближался рассвет и полоска неба между тучами и океаном начинала постепенно разогреваться, предвещая солнечный и ветреный день – все благоволило мореходам.

Но в тот час, когда погребальное судно поставили на лежи, чтобы спустить его к берегу, в светлеющем небе вновь появился орел. На сей раз он летел тяжело и молча, едва уворачиваясь от древесных крон, и грузно упав на нос корабля, распустил безвольные крылья.