— Говоришь, верховный комиссар Пий издал приказ об отмене смертной казни? Ну, так что ж, я хочу, чтобы он сказал мне об этом лично, а ты, чернавка, поедешь вместе со мной! И молись о том, чтобы твои слова оказались ложью, потому что иначе то, что должно было произойти с Агнешкой, покажется детской игрой по сравнению с твоей собственной казнью!

Пелеринки, пелеринки на снегу — желтые, зеленые, серые… Лишь эти пелеринки и затравленные глаза Агнешки стояли перед Джин, пока солдаты волокли ее к машине, а затем, швырнув на заднее сиденье, повезли по улицам города. Благо, Магда поехала на другой — близкого соседства с пестуньей Джин точно сейчас не выдержала.

Хотя, впрочем, все равно — ее везут не к Вацлаву Кнедлу, как можно было наивно понадеяться, а к самому Пию. Какая честь…

Догма, Догма, везде эта серо-красная Догма. Проклятая Догма. Мрачная Догма. Мужская Догма. Серые дома и красные флаги с щитом и копьем. Теперь Джин знала, что герб Догмы изображает мужской символ, символ бога Марса, похожий на его восставший эрегированный член, которым он отымеет всех, кто вздумает ему сопротивляться.

Громадное здание Капитолия, в котором заседает парламент Догмы (разумеется, состоящий лишь только из мужчин), олицетворяет всю мощь республики. Джин знала, что его возвели буквально за год после провозглашения Догмы и сейчас, видя его вблизи, не могла поверить, что лишь год ушел на строительство этого беломраморного исполина с двумя полукруглыми крыльями, соединяющиеся огромным куполом, на вершину которого торжественно водрузили отлитые из меди щит и копье.

В сгущающихся сумерках по торжественным пустым залам, по мраморному полотну бесчисленных ступеней, по паутине гулких коридоров конвой вел Джин куда-то вверх. И вот она уже, подталкиваемая дулом автомата, ступает в огромную округлую ротонду, расположенную под самым куполом Капитолия.

Мрамор и фрески, картины величайших художников и роскошная люстра, гранитная чаша для купания, установленная прямо здесь, пурпур и золото… Когда Вацлав говорил о роскоши, Джин и в голову прийти не могло, что он имел ввиду варварскую роскошь последних императоров древнего Рима.

А в центре всего этого безумия на самом настоящем золотом троне восседал сам Пий. Вот только никак не тянул он на того скромного пенсионера в шерстяной кофте. И близко нет. Был он облачен в шикарную пурпурную тогу, пышно обмотанную вокруг тела, являя миру обнаженное правое плечо и часть старческой груди, обильно покрытой седыми волосами. В довершение образа на голове его сиял венец из золотых листьев лавра."

"Наверное, Джина рассмеялась в голос над чужими больными амбициями, если не одно дикое, жуткое обстоятельство.