Она покосилась на Молчанского – откроет или нет? Тот тяжело вздохнул, но все-таки двинулся в сторону домофона, шаркая тапками, как старик. Полотенце било его по ногам, и Вера вдруг испугалась, что оно сейчас упадет.
– О-хо-хо, грехи мои тяжкие, – простонал вдруг шеф. – Ее-то каким ветром сюда принесло?
– Светлана приехала? – с легким испугом спросила Вера. Картина полуголого Молчанского и рядом ее самой, одетой в банный халат, могла распалить и без того ревнивое воображение супруги шефа. Доказывай потом, что ты не верблюд!
– Нет, не Светлана. – Начальник болезненно скривился.
Котя, точнее, конечно, Катя была той самой молодой, длинноногой, пышногрудой и абсолютно безмозглой любовницей, которая путала эссенцию с квинтэссенцией. Звонок в домофон раздался снова, и Молчанский наконец сообразил нажать кнопку, отпирающую ворота, и, все так же шаркая ногами, побрел к двери.
– Вот на хрена было все запирать? – раздраженно спросил он. – Ты же знаешь, что я терпеть не могу запертые пространства.
– У вас вчера кто-то машину взорвал, если вы забыли, – напомнила Вера. – Не знаю, как вам, а мне было как-то спокойнее спать в запертом доме.
– Семи смертям не бывать, а одной не миновать, – туманно заметил Молчанский и распахнул дверь. В круглую прихожую ворвалась Катерина, неся с собой запах осеннего утра, тумана, свежести, перемешанный с ароматом духов, легких, ненавязчивых, очень утренних, таких, какими и полагается быть дорогим духам в семь часов утра.
– Привет, Пусечка. – Катя вытянула накрашенные губки для поцелуя, но щеки любовника не коснулась – берегла помаду.
Она протянула длинные ловкие пальчики с ярким маникюром к узлу на полотенце, попыталась развязать, Молчанский сделал шаг в сторону, Катя подняла глаза и тут увидела стоящую в глубине кухни Веру. Глаза ее запылали.
– Вот оно что, оказывается! – В ее воркующем до этого голосе теперь был металл. – Я-то, дура, понять не могу, куда ты подевался, а ты тут, на даче, с бабами развлекаешься! Мне ты сюда, помнится, приезжать запрещал.
– Кать… – В голосе Молчанского звучало предостережение, но красавица предпочла его не услышать. Вера стояла, чувствуя, как у нее пылают уши. Облыжные обвинения не становились менее отвратительными только от того, что в них не было ни слова правды. Оправдываться она считала унизительным, а все происходящее несправедливым.
