Ночной проход через заброшенный парк, удар по затылку — и вот такой печальный результат. Но именно слепота сделала Валентина Алексеевича уникальным специалистом, известным на весь город. Его руки в результате утраты зрения стали для него больше чем просто руками. И ими он творил настоящие чудеса. В силу понятных причин ни о какой частной практике не могло быть и речи, Валентин Алексеевич работал в дневном стационаре, в той же поликлинике, что и Люсина мама. Но к нему записывались за полгода вперед. Для него не было ничего невозможного. Именно он в свое время сказал Люсе то, о чем она сейчас собиралась напомнить матери.
— Люсенька, запомни одну вещь. Чем тяжелее случай, тем он благодарнее. Самые благодарные пациенты — это инвалиды и парализованные. И дело не них. А в тебе.
— Это как? — удивляется она.
— Чем сложнее случай, тем большему ты сможешь научиться. Чем тяжелее твой пациент, тем значительнее то, что ты сможешь узнать, как специалист. Тем внушительнее будет твой багаж профессиональных навыков.
— А… а я думала, вы говорите о той благодарности, которую испытывают тяжелые пациенты…
— Ну, — вздыхает Валентин Алексеевич, — и это тоже. В общем, не бойся тяжелых случаев, Люся. Это полезно. В том числе, и тебе, как специалисту. И потом — кто-то же должен это делать.
— Ох, Люда, Люда… — в голосе матери звучит сожаление. — Вот не в добрый час я тебя с Валькой познакомила. Вбил тебе в голову всякую чушь.
— Мам… ну что ты… ты же знаешь, что все, что я умею, все, что представляю из себя сейчас — это все благодаря Валентину Алексеевичу. Кем бы я была сейчас, если бы не он?
— Кем, кем… — ворчит мать. — Мужика тебе надо, Люся. Хорошего мужика.
Тут Людмила не выдерживает и смеется. Садится на кровати.
— На Новый Год подаришь, мам?
Мать смеется в ответ, обнимает дочь.
— Эх, Люсенька… Правда твоя. Знала бы я, где их брать — был бы у тебя отец. А оно видишь как…
— Да и ладно, мам, — утыкается лицом в мамино плечо, как в детстве. — Что нам, плохо, что ли? У меня есть ты и бабуля. Мне никто больше не нужен.
__________________
Усталость давит, душит, валит с ног. И боль в спине такая, что дышать трудно. Прилег прямо в гостиной, на диване, потому что до кровати идти — ой, это страшно далеко. И отключился под бормотание телевизора. Разбудил его Гришка.
— Ты чего это здесь? — брат сидит рядом на диване.
— Да так… устал…
— Гошка, — старший качает головой. — Перестань себя загонять. Не дело это.
— Я должен… должен исправить то, что испортил, — тихо, но твердо.
— Да что теперь, — Григорий вздыхает, — убиться, что ли? Да и не факт, что получится… все вернуть назад.
— Я должен. Должен исправить! Ты понимаешь?!
— Понимаю. Только не все от нас зависит, Гош. Но спасибо… что стараешься.
