— Какими судьбами? — спросил я Петровича.

— Володька уговорил! Мы с Матвеевной — к нему, а его, видишь ли, сюда направили. Не делиться же семейству. Кузнецы и< здесь народ нужный… Вот он, Володька, — с гордостью показал Петрович на высокого, статного военного инженера. — Судоремонт будет здесь налаживать.

— А Матвеевна где же?

— С невесткой и внучатами в поселок пошли. На новоселье, случаем, не останешься?

Пришлось с сожалением отказаться.

— Жаль, да ничего не попишешь! Другим разом приедешь.

Петрович озабоченно осмотрелся вокруг:

— А по другую сторону, за этим за самым вулканом, тоже один голый камень?

— А что?

— Приглядываю, где сад

— Трудновато будет, — уклончиво ответил я.

— Без труда и интереса нет, не на курорт ехали — хозяйствовать. А без яблонь на нашей советской земле никак нельзя. Люди скоро на луну полетят, а ты — «трудновато»!

Неожиданно он перешел на просительный тон:

— Уважь, друг, пришли мне по весне с первым пароходом саженцев. Я ведь из Сормова подался одним духом, не до саженцев было…

Тот же самый катер, на котором когда-то ходил в дозор Алексей Кирьянов, хлопотливо, урч

На пирсе прощально махали фуражками, бескозырками и кепками свободные от службы пограничники и рабочие. И долго еще я видел среди них высокого, слегка сутуловатого Баулина, боцмана Доронина с Маринкой на плече и кузнеца Петровича.

Катер подошел к борту парохода. Мы с Атласовым крепко пожали друг другу руки.

— Счастливого пути! — крикнул мне главстаршина, когда я поднялся на

— Обязательно! Не поминайте лихом, счастливо оставаться! — крикнул я в ответ.

Выбрав якорь, «Мичурин» попрощался с островом протяжным гудком и лег на курс.

Взбежав по трапу на капитанский мостик, я попросил у штурмана бинокль.

У пирса стояли сторожевики, возвратившиеся из ночного дозорного крейсерства. На мысе Доброй Надежды белели домики служб и клуб базы. А вот и утес,

И мне вспомнились любимые стихи Баулина: «Над моей отчизной солнце не заходит, до чего отчизна велика!..»"