Масло или что-то в этом духе. Мы стали бы проводить экспертизу и нашли бы. Он очень… серьезный человек. Он не хотел осложнений. Да и сумка — это отличная часть маскарада. Потом он убил домработницу Алины Латыниной. Алину он в лицо почти не знал, убил женщину, которая вошла в ее квартиру в похожей по стилю одежде. И снова неудачно. Теперь ему нужно было действовать наверняка и прикончить сразу обеих. Алину он выманил очень легко. Один укол, и она готова. И Марусю так же.

— Почему не убил сразу?

— Где?! Возле офиса? В больничном сквере? В шприце у него был состав, парализующий центральную нервную систему, но идти-то они могли! Никто не обратил внимания — ну идет кто-то под ручку с дяденькой в коричневом плаще, и все дела.

А в машине не убил — не хотел кровью пачкать сиденья.

— Шприц, яд, центральная нервная система, — сердясь от страха за Маню, сказал Потапов, — да кто он такой, этот Первушин? Шпион, что ли? ЦРУ? МИ-6? “Тигры освобождения”, “Тамил” и “Лама”?

Никоненко улыбнулся.

— Так и есть, Дмитрий Юрьевич. Шпион. В ресторане, где его себе на горе увидала Маруся Суркова, он встречался со своим агентом. Или резидентом, я ничего не понимаю в этой терминологии, это по части ФСБ.

Американца через три дня арестовали, об этом говорили во всех новостях. Ваш Первушин плохой шпион. Начинающий. Он был уверен, что на него у наших ничего нет, а вот Маруся с Алиной, увидев американца по телевизору или в газетах, могли куда-нибудь позвонить или кому-нибудь сказать, что видели американца в обществе бывшего Марусиного одноклассника. Раз они его видели, значит, он должен был их убить. И чуть не убил. — И, не сдержавшись, капитан Никоненко от души выматерился.

Потапов надел очки, потянул к себе лист бумаги и стал рисовать лошадь.

— Как вы узнали, что это он?

— Я узнал об этом только в самый последний момент, — признался Никоненко, — хотя подозревал, конечно. На школьный вечер только два человека пришли в первый раз — это вы и Первушин. Вы сказали, что вас “потянуло”, и он сказал примерно то же самое. Вас я быстро исключил.

— Почему?

— Рядом с вами все время был охранник, который с вас глаз не спускал. Стрелять в присутствии собственной охраны — глупость. Кроме того, с того места, где вы были, так выстрелить нельзя, а ваше местонахождение подтвердили все свидетели.

Первушин, когда я с ним разговаривал, ничего не сказал мне про коричневый плащ, который все видели. Почему? Потому, что не видел, или потому, что придавал этому какое-то особенное значение? Не видеть он не мог, раз видели все. Значит, придавал значение. Потом он сказал мне, что не мог помочь Сурковой потому, что у него были заняты руки. На вечере в руках у него ничего не было. Он скинул свой плащ и держал его в руках, вот оттого руки и были заняты.