— Он посмотрел на Нейоми, взгляд у него был жесткий. — Мне очень жаль, что муж с тобой разводится, но у нас с тобой никогда ничего не было, и я в тебя не влюблен.

Лара и не заметила, как Нейоми ушла. Она смотрела на Рауля.

— Да, я разозлилась и была оскорблена, как и любая женщина, увидев, как мужчина, которого она любит, целует другую!

Он замер.

— Лара…

— Ты не захочешь этого слышать, знаю, но, видишь ли, я должна сказать. Рауль, я устала притворяться. Я люблю тебя, ничего с этим не поделать, и если ты не можешь меня полюбить… — она закусила губу и покачала головой, — то я бы хотела знать…

Сколько мольбы в ее блестящих глазах… Рауль хотел сказать, что любит ее, но годы ожесточили его сердце, он разучился выражать свои чувства, и слова не шли.

Секунды отбивали удары сердца… и замедлялись по мере того, как умирала у Лары надежда. Рауль молча стоял, сжав челюсти. Закапал дождик, волосы у него намокли и прилипли к голове.

Лара могла бы ждать вечно, а он все еще не сказал того, что она хотела услышать. Ну что же, по крайней мере, ей все понятно.

— Прекрасно, — произнесла она, чувствуя, как внутри все помертвело.

Он зажмурился, чтобы не видеть, что она уходит, чтобы не броситься за ней.

Почему… почему она сказала это?..

Лара открыла дверь квартиры и сразу побежала в ванную, где ее вытошнило.

Сполоснув рот, она вошла в спальню и сложила свои вещи. На душе было так же пусто, как и в желудке. Записка, оставленная Раулю, была краткой и деловой:

«Я отправляюсь домой. Пожалуйста, не звони. У ребенка должно быть два родителя, которые любят друг друга».

В аэропорту не было никаких отсрочек рейса, и в Лондон она улетела вовремя.

В городе она поселилась в скромном отеле, но ничего иного ей и не нужно. Она — словно раненая собака, забившаяся в угол, чтобы зализать раны. Правда, у собаки хватает ума, чтобы не теребить рану.

Выздоровление произойдет еще не скоро, а онемение то приходило, то уходило. Раздражение сменялось унынием, и тогда она начинала себя жалеть.

На третий день она поняла, что тошнота и приступы рвоты не просто от душевной тоски. Не может быть! Жизнь не может обойтись с ней так жестоко! Остаток дня она провела в своем крошечном номере, говоря себе, что это невозможно.

Наконец она уснула — в три часа ночи, — одетая в красное платье, которое было на ней в день их первой встречи. Отчаяние довело ее до мазохизма, медленно убивавшего изнутри.

Лара не знала, что заставило ее взять с собой в Лондон это платье. И в Нью-Йорк непонятно почему она его взяла. Вероятно, глупая сентиментальность.

Она проснулась поздно, чувствуя себя несчастной и разбитой, но прятать голову в песок она больше не может. Она должна знать.