Когда слышу, как кто-то утверждает, что любит всех людей или отдельную нацию, расу, религию, понимаю, что имею дело или с дураком, который не знает, о чем говорит, или с подлецом, который врет, чтобы поживиться за счет обманутых, или с людоедом, который предельно честен и не дурак полакомиться. Ты нужен только себе, любимому, и, если таковые имеется, своей семье и друзьям. У меня теперь нет ни друзей, ни семьи. Точнее, где-то могут быть мои потомки, но для них я умер.

Со стороны моря вход в деревню был через хлипкие деревянные, широкие ворота. Они были прикрыты, но не заперты.

Никакой охраны, даже собак не увидел, которые обычно свободно бегают по деревенским улицам. Крайние дома были заброшены. Дальше на узкой улице сидели в пыли несколько куриц. Они подпустили меня метра на три, после чего, испуганно кудахтая, забежали во двор, огороженный плетнем. Я зашел вслед за курами во двор. Слева низкая хата из дерева, камня и глины, крытая пучками камыша. Деревянная дверь висела на кожаных петлях. По обе стороны от нее в стене по узкой щели, наверное, окна. Прямо — хлев с распахнутой дверью и сеновалом на втором ярусе, тоже крытый камышом. Сеновал был пуст. Справа — очаг, сложенная из маленьких камней труба которого пронзала навес из камыша и возвышалась над ним на полметра. Возле очага лежали горкой прямоугольные куски торфа. Земля во дворе, особенно возле очага, была утрамбованная."

"Из хлева вышел худой пожилой мужчина в старой латаной рубахе до коленей. Если и были на нем штаны, то короткие, выше коленей. Узкая голова покрыта наполовину седыми длинными волосами. Нижнюю часть лица закрывает наполовину седая, растрепанная борода.

В правом ухе позеленевшая, медная серьга в виде тонкого колечка. Широкие руки были с узловатыми пальцами, кривые ноги — со словно прилипшей, загорелой и грязной кожей. Точно таких же крестьян я видел в Болгарии, Ромейской империи, Афинском герцогстве. Бедность во всех странах выглядит одинаково. В руках он держал деревянную лопату, испачканную навозом. Крестьянин смотрел на меня, как на инопланетянина, хотя я сомневаюсь, что он знает, кто это такие.

— Принеси холодной воды, — приказал я на каталонском, чтобы вывести его из ступора.

— Сейчас, шевалье, — произнес крестьянин на диалекте, напоминающем тот, на котором говорил Роже де Слор, прислонил лопату к стене хлева и пошел к очагу.

Я сел на чурку с заеложенным верхом, которая стояла у стены в тени и, видимо, служила табуретом. Алебарду прислонил рядом. Снял шлем и вытер пот со лба. Сирокко продолжал гнать горячий, сухой и пыльный воздух.

Крестьянин набрал воды в деревянный ковшик из деревянного ведра, которое стояло на другой чурке за очагом и которое стало видно мне только сейчас.