Но именно в этот момент, когда еще не испарилось облачко твоего последнего вздоха, пространство вдруг разливается таким запахом, будто кто-то от души перданул. Пердеж убивает значимость момента. Убивает значимость личности. Подводит жирную черту под всей индивидуальностью, что ты олицетворял.

От запаха взлетела и пересела на другую травинку стрекоза. Травинка качнулась и истлела.

Под водой, уже неживой для живых, Ганин продолжал бороться за свою жизнь. Он метался, отшвыривал тину ногами, толкался, толкался вверх. И видно что-то такое удалось ему расщекотать внутри древнего болота, что оно – засосав уже его на глубину – вдруг чихнуло.

Голова человека вновь вынырнула на поверхность. Из носа и рта потекла зеленая слизь.

С момента погружения мир изменился.

В нем ощущалось движение. Тарахтел двигатель, и слышались голоса."

"– Люди! – заорал Ганин что было сил, и ему было неважно, что за люди придут на голос. Возможно, это будут убийцы Сереги и Степы. Ганин не думал об этом: все существо его, каждая клетка пульсировала, стремясь зацепиться за жизнь и поймать шанс, – голоса были шансом.

Ганин не сразу осознал, что невидимые люди разговаривают по-немецки. И потом, когда сквозь дымку тумана к нему вынырнули два солдата, одетые в форму Третьего рейха, он не сразу понял, что к чему.

– Братишки, – прошептал он. – Выручайте, братишки.

Лица немцев были бесстрастны. На плечах их, светя дулами в лицо Ганина, покачивались зловещие «шмайсеры».

– Русский? – спросил один солдат другого по-немецки. Странным образом Ганин понимал язык.

– Да, – ответил второй.

– Пристрели его.

– Незачем тратить пулю. Сдохнет сам.

Солдат плюнул в болото и тронул другого за плечо: «Идем!»

– Стойте, стойте, родные, православные, стойте! – закричал Ганин. – Не оставляйте меня!

Спины немцев исчезали в дыму. Ганин кричал и захлебывался – и замолчал только тогда, когда железным бронтозавром вслед за солдатами выполз из дыма танк. Механическое уродливое существо лязгало гусеницами и тяжко переваливалось, преодолевая топь. На борту чудища перед ошалелыми глазами Ганина, намалеванная, проплыла свастика.

Это была война.

Где-то вдалеке застрекотали выстрелы, и танк, испуская вокруг себя чад, поспешил к месту боя. В лицо утопающему швырнуло глины, дохнуло солярой. В дыму невидимые ему люди кричали, взрывали гранаты, вставали в полный рост, шли на смерть.

Потом голодное болото заурчало, приходя в себя. И проглотило человека еще раз.

Варя. Варенька. Варенок.

Варя бежала по сентябрьскому асфальту, и на шее у нее плескался белоснежный шарф.

– Папа! – кричала Варя. – Папа, не уходи!

– Не могу, – сказал Ганин. – Зовут меня.

– Кто зовет?

– Вот она, – Ганин кивнул на сопровождавшую его тень. – Говорит, пора.