За сезон приходилось делать порой несколько схронов. Братья Солодовниковы шли туда в начале ноября, когда землю еще можно было расковырять ломом, а снега выпадало немного. Они откапывали летние тайники один за другим, а потом пересылали в Москву – иногда со знакомым водителем, но чаще с проводниками проходящих поездов, которым платили мзду.
Ганин посмеивался над недогадливостью Кузьмича. По распоряжению главы района с июня по сентябрь на перроне районного центра ежедневно дежурили полицейские. Они останавливали каждого, кто казался им подозрительным. Незадачливых копателей ловили прямо при посадке в вагон – начинали трясти, и незаконные трофеи сыпались из них, как монеты из прохудившейся мошны. К концу сентября, однако, патруль снимали: считалось, что копать больше невозможно и все уже уехали с полей. До весны вокзал был девственно чист, не считая толстого дежурного, который был не в счет, потому что проводил свою жизнь в спячке. В ноябре на перроне появлялись братья – навеселе и с полными тюками, готовыми для погрузки. Иногда, чтобы перестраховаться, Солодовниковы отправляли грузить тюки знакомую семейную пару. При появлении полицейских женщине полагалось сказать, что она провожает мужа на заработки в Москву. Но эти предосторожности оказывались лишними. Кузьмич безумствовал в своем желании пересажать тех, кто копает места боев. Но он даже и представить не мог, что кое-кто продолжает заниматься этим, когда лежит снег.
В Москве Ганин получал груз и нес его перекупщикам и коллекционерам. В последний год ему стал помогать в этом Виктор Сергеевич. Часть выручки, положенную братьям и Фоке, отправляли почтовыми переводами сразу, чтобы братьям было на что жить долгую зиму. Другую часть везли по весне.
Схроны делали, когда трофеев накапливалось много и становилось тяжело их нести. Кроме того, найденное сбывали на месте. Все лето по полям колесили уазики, черные от грязи. В них разъезжали скупщики: сами они не лазали в землю, но всегда надеялись перехватить что-нибудь на месте – по дешевке брали опт и торговались насчет ценных экземпляров. Братья Солодовниковы называли таких еврейчиками. Они платили в десять, в двадцать раз меньше, чем Ганин выручал за трофеи в Москве, но услуги еврейчиков всегда были востребованы на полях. Чаще всего им сбывали мелочовку, ради переправки которой в город не хотелось терять время. Но нередко в руки скупщиков попадали раритетные вещи: копатели отдавали их спьяну, надеясь раздобыть еще горячительного, с которым посреди дикой природы иногда случались проблемы. Ушлые еврейчики всегда знали, в каком лагере намечается пьянка, и ставили свой уазик неподалеку. Ночью кто-то обязательно тащил им свое добро – иногда весьма ценное, и оно уходило за одну-две бутылки спирта.
