Я всегда был уверен, что вы знаете: я не со зла, я не имею в виду то, что иногда говорю.

Фредерика, все еще пораженная отъездом Александра, недобро ответила:

– Очевидно, Маркус этого не знал. Да и Стефани тоже. Но если это тебя утешит, могу сказать: я сделана из материала покрепче и знаю, что ты в такую тяжелую минуту не станешь устраивать трагедию из-за сырых котлет и разбитых бутылок.

Тут Фредерика заглянула ему в лицо и ощутила укол жалости, а в большей степени – страха. Судорожно ища практическое решение, она воскликнула:

– Есть же Дэниел! Маркус ему доверяет: я замечала.

Может, Дэниел и Стефани приютят Маркуса, пока он не возьмет себя в руки, или как это называется."

"Билл мрачно сказал, что в их убогой квартирке едва хватает места для одного человека, не говоря уж еще о двоих и младенце в придачу. У Дэниела достаточно забот. Фредерика отвечала, что с Дэниелом никогда не скажешь, достаточно ему забот или еще нет. Билл как-то напрягся, призадумался, потом набросил плащ и помчался к Дэниелу.

Тем временем выяснилось, что семейство Ортон не сможет больше жить в комплексе «Эшхэм». Дэниел, вернувшись из Шеффилда, сказал, что мать им, видимо, придется взять к себе.

Викарий уже нашел им маленький домик в бывшем рабочем районе Блесфорда, где сейчас селится много молодых семей из среднего класса. Он же посоветовал Дэниелу пристроить к ремонту бездельников из его юношеского клуба. Потом ворвался Билл, лил слезы, предавался самобичеванию, в лицах описывал страдания Маркуса. Стефани, потрясенная всем этим, сказала Дэниелу, что взять к себе Маркуса их долг, точно так же, как приютить мать Дэниела. «Конечно», – сказал Дэниел. Конечно, они возьмут к себе Маркуса, если тот захочет. Дэниел съездил в больницу к Маркусу, и Маркус сказал, что хочет жить с ними. Это было первое, что он сказал за несколько дней.

Пришла осень, сделалось холодно. Маркус переехал к Дэниелу и Стефани и ночевал на диване, пока в их домике шел ремонт. Фредерика вернулась в школу и начала готовиться к университету. Ей становилось все ясней, что Александр уехал навсегда. Она чувствовала себя униженной, но, с другой стороны, избавившись от волнений, от желания, от мучительного неразрешимого вопроса, Фредерика была самодостаточна.

Это лето научило ее, что она может не смешивать все в кучу, по отдельности воспринимая мысли, события, людей. Этот урок был ей полезнее всего. Она могла лежать в кровати, рыдая об Александре, об Уилки, даже об «Астрее», а потом подняться, привести себя в порядок и, подключив запасы иной энергии, с удовольствием сосредоточиться на учебе. Она была рада, что пролитие девственной крови, веха простая, хоть и неопрятная, осталось позади. Ее потрясли и выбили из привычной колеи перемены, произошедшие в родителях.