День выдался погожим, теплым, но не жарким, легкий ветерок разогнал обычный смог, поэтому я отправился на такси в парк Гуэлль, чтобы побродить среди мозаик и посидеть на террасе, глазея на туристов, глазеющих на выдающееся творение Гауди.

И там, на центральной дорожке, в ряду африканцев, торгующих дешевыми солнцезащитными очками и сувенирами, стоял один тип с мольбертом, который писал акварелью портреты всех желающих по десять евро за лист. Я нашел, что предложение очень выгодное, и, дождавшись своей очереди, сел на предложенный стульчик. Художник был в соломенной шляпе и темных очках, смуглый от загара, с густой бородой, тронутой сединой.

На портрете был я, во всем своем непоколебимом величии. Художник облачил меня в наряд испанского гранда семнадцатого века, каких писал Веласкес, и портрет был так же хорош, как и тот, который он сделал двадцать пять лет назад.

Я предложил:

— Чаз, давай чего-нибудь выпьем.

И он улыбнулся, немного глуповато, как мне показалось, и попросил одного из африканцев присмотреть за его добром.

— Ты меня искал? — спросил Чаз.

— Нет, чистая случайность. А что, ты скрываешься?

Мы заказали по бокалу белого вина, и, когда официант удалился, Чаз сказал:

— Не совсем. Просто я предпочитаю уединение.

— Что ж, в этом ты преуспел, — сказал я. — Так чем же ты занимался все это время? Уличные портреты за десять евро?

— Помимо всего прочего. Что ты думаешь о своем портрете?

Я снова взглянул на портрет.

— Потрясающе. Он полон жизни. Честно, меня на нем больше, чем мне хотелось бы. И невероятно, что ты работаешь акварелью, а не мелками, как другие уличные художники. Твои клиенты ценят такую работу?

— Одни ценят. Другие очень ценят. А небольшой процент считает свои портреты недостаточно красивыми, а значит, никудышными.

— Совсем как в настоящей жизни, — заметил я. — Но не может быть, чтобы ты этим жил.

— Нет. У меня есть другие источники дохода.

Нам принесли вино, и Чаз обменялся с официантом несколькими беглыми фразами по-испански, из которых я не понял ни слова.

— Тогда зачем все это? — спросил я."

"— Мне это нравится. Искусство, совершенно не стиснутое рамками условностей, анонимное, подарок чистого удовольствия тем, кто способен видеть, но даже и тот, кто не видит сейчас, возможно, по прошествии какого-то времени сможет оценить свой портрет. Так жили европейские художники в Средние века. Помимо этого, у меня есть студия. Я много пишу маслом.

— И что ты пишешь?

Чаз хитро усмехнулся.