В тот же миг жёсткие пальцы нашли её соски и больно сжали, немного оттягивая. И Мел задохнулась в крике освобождения, дрожа и выгибаясь, снова и снова чувствуя, как её накрывает с головой волной острого, как лезвие, оргазма.
Не позволяя ей прийти в себя, Стэфан немного отстранился, находя головкой вход, и ударил резко бёдрами, заполняя её до отказа. Объединяя их в одно целое. Мелора запрокинула голову, рыча как животное, упираясь макушкой в матрас и мечтая, чтобы этот миг острого на грани с болью единения длился вечно. Чтобы этот мужчина любил её вечно. Так иступлённо, словно в ней целый мир. Она хотела быть его миром.
— Люблю тебя. — стонала Мел снова и снова, мотая головой по сбитым простынями.
Стэфан же сжигая её в пламени своих глаз, выпрямился, не выходя из её тела, и подхватил под колени, заставляя поднять и выпрямить ноги, сводя их вместе и закидывая себе на плечо. Мужские ладони крепко держали её лодышки, делая абсолютно открытой и беззащитной. И в этой позе толчки его плоти чувствовались ещё сильнее, он словно пронзал её, раз за разом вбиваясь в покорное тело.
— Скажи ещё раз, маленькая. — прорычал он, кусая её за икру.
— Люблю тебя. — уже почти рыдала она от пронзающего её удовольствия, вскрикивая от каждого толчка.
— И я тебя. Запомни это. Люблю тебя больше жизни. Я только твой и для тебя.
Кровь шумела в ушах. Её тело, чувства, душа больше ей не принадлежали и для Мел существовал только этот мужчина, только его власть над ней, а её над ним, только их любовь и страсть, которая творила с ней невыносимое безумие. Только эти удары его плоти, толкающие её в бездну оглушающего и ослепляющего наслаждения. Толчок, шаг, толчок, шаг — падение, полёт.
И как кульминация, его губы выпивающие её дыхание и вдыхающие своё. И крепкие объятия, смыкающиеся на безвольно дрожащем теле.
— Спи, маленькая. Я так люблю тебя. Прости меня за всё. — тихое ей на ухо.
— Я простила. — прошептала она, зарываясь лицом ему в подмышку. И позволяя себе уступить, внезапно накатившей, непреодолимой усталости и сонливости. — Не уходи. Держи меня.
“Я простила.” Слова стянувшие ему жилы в болезненной смеси облегчения и сожаления. Его великодушная храбрая девочка смогла простить ему его злодеяния, значит, возможно, сможет простить и то, что он собирается сделать ей во благо. Стэфану отчаянно хотелось в это верить. Иначе было слишком больно. И невозможно избавиться от чувства, что он её предает.
Он не плакал, когда его ребёнком лупила родная мать. Не проронил ни единой слезинки, когда его секли храмовники плетями в угоду придурковатому старику, он всю жизнь считал себя выше этого. А сейчас глаза жгло непролитыми слезами, и к горлу подкатывал горький ком. Ему не хотелось уходить от неё, хотелось растянуть эти мгновения навечно.
