Дневник Эвелины Фицжеральд
15 сентября 1854 года
Я проснулась. Я видела бесконечно долгий сон, но сегодня наконец-то сумела отринуть его.
В моей комнате грязно. И горничная пропала. Еще кто-то писал в моем дневнике. Почерк не мой. Конечно же, я ведь спала. Как я могла писать?
Утром заглянул Патрик. Я спросила его про Брианну, но он ответил лишь, что я очень долго болела. Не помню этого. Должно быть, тот сон и был порожден болезнью.
(Дописано позже.)
Приходил Джордж.
Он очень плохо выглядит, хотя уверяет, будто бы теперь ему лучше, чем вчера. Он рассказал про Брианну. Он лжет. Я не могла забыть о подобном.
Или нет?
Джордж уверяет, что нервное потрясение и стало причиной моей болезни. Так ли это?
Дневник Эвелины Фицжеральд
16 сентября 1854 года
Начала читать дневник. Почерк отвратительный. Каждое слово приходится разбирать по буквам, но я читаю. Джордж не прав. Я обезумела до убийства.
(Дописано позже.)
Они ошиблись! Это сделала я!
Господь да помилует душу мою…
Дневник Эвелины Фицжеральд
21 сентября 1854 года
Последние дни были ужасны. Лучше бы я оставалась в безумии. Я ненавижу себя со всей силой, но ненависть эта беззуба. Что мне делать?
Раскаяние мое глубоко, но разве оно вернет Брианну?
Я вижу для себя лишь один выход. Господь да смилуется над грешной душой моей. Но она заслужила те вечные муки, на которые я обреку ее.
Часть 5
Точка фокуса
Солнце проникало в комнату сквозь жалюзи. Желтые пятна расползались по столу, и Наблюдатель смотрел на них. В каждом ему виделось лицо. Он знал, что лица разные, но постепенно они сливались, образуя то единственное, которое было совершенно и недоступно в своем совершенстве.
Наблюдатель любовался им до рези в глазах. И только когда красно-синие мошки затопили комнату, он зажмурился, замычал, успокаивая мигрень: не сегодня.
У него есть дела.
Поднявшись, Наблюдатель взял чай и надкушенный бутерброд. Он еще не был уверен в том, что ему делать, но знал: решит в ближайшие пару минут.
Локтем нажав ручку двери, он протиснулся в щель и произнес:
– Зачем ты от меня закрываешься?
Женщина, лежавшая на полу и упиравшаяся пятками в дверь, не ответила. Да и при всем своем желании она не могла бы ответить: рот ее был заткнут желтой наволочкой, руки и ноги связаны. Она вся, спеленутая простыней, походила на кокон, из которого – и Наблюдатель это знал – никогда не вылупится бабочка.
Он поставил чай и бутерброд на пол, наклонился и, вцепившись в узлы, оттянул женщину к окну. В этой комнате ставни смыкались плотно, не пропуская ни лучика, и желтый шар настольной лампы был единственным источником света.
Женщина заерзала, пытаясь высвободиться из цепких рук, но Наблюдатель попросил:
– Веди себя хорошо."
"Он усадил ее бережно, как мог.
