Подтянуться медленно, осторожно, босыми ногами нашаривая старые выбоины. Повиснуть. Выдохнуть. Вдохнуть.
– Я не сорвусь.
«Сорвешься. И останешься калекой. Будешь лежать бревном… тебе не привыкать… тебе не привыкать… спеши-спеши… другой бы мог пойти».
Другой точно сорвался бы. Да и кто? Тот мент, который бывший Дарьин друг? Он староват и тяжеловат. Адам? Этот псих полез бы. И разбился.
Дашка не простила бы, если бы Адам разбился.
«Поэтому разобьешься ты. Как благор-р-родно…»
Сердце ухало. Спину тянуло. Нагрузки следует тщательно рассчитывать. Артем забыл про расчет.
«И ты умрешь!»
– Нет!
Он все-таки не удержался, рванул вверх, выталкивая себя на поверхность, как выталкивает рыба из воды. И онемевшая ладонь проскользнула в полоску света.
Пальцы вгрызлись в каменный борт колодца. Вторую руку Артем отпускать опасался. На одной долго не провисит.
Сколько у него на то, чтоб лист сдвинуть? Секунд десять? Двадцать?
«Свалишься», – пропел страх.
– Да пошел ты…
Лист оказался тяжелым. Неподъемным. С острым зубастым краем, который с легкостью взрезал кожу, грозя отпилить пальцы.
Артем зарычал от боли и усилил нажим.
Лист поддался. Он сдвинулся с оглушающим скрежетом, медленно, отдавая сантиметр за сантиметром. Щель росла и росла, как будто темный рот раскрывался. Еще немного и Артем выберется.
Немного… самую малость.
Страх молчал.
Правильно. Нельзя было его слушать. И Артем, отпустив лист, раскровавленной рукой вцепился в край колодца. Сил оставалось на донышке.
Подтянуться. Лечь на холодный камень. Перенести центр тяжести и вывалиться на ласковую травку.
Артем лежал, глядя в разукрашенное звездами небо, и тихо смеялся.
Эта девушка была такой красивой, что у него сердце замирало.
– И если я соглашусь для тебя попозировать, ты их отпустишь? – Она задавала этот вопрос в третий раз, вынуждая говорить неправду.
Она – не Илона. Пока не Илона. А голова опять кружится.
Как там Женечка?
Надо действовать. Решительно. И чтобы она не увидела, как руки дрожат. Почему сегодня?
А вытяжка уже давно не работает. Женечка говорит, что без вытяжки опасно. Но она умерла. Умрет. Предстоит. Времена мешаются, как шнуры свежего фарша.
Тоня сидит.
Тоня редко приходит, но всегда с конфетами. Приносит в бумажном кульке и сама же раздает, делит. Ему. Женечке. Себе – никогда.
– Они в детском доме познакомились? С Женей? – спрашивает она.
– Платье надень. Пожалуйста.
Она подслушивает мысли. Конечно. Надо думать осторожно.
