Гарпия. Одержимая местью (СИ)

Таким образом, мне предстояло побывать в старинном поместье Намистиных, что не могло не будоражить мысли, — я представляла его серым и мрачным, как замок Баскервилей в лунную ночь в сопровождении собачьего воя. Но Хосе Игнасио предположил, что, скорее всего, Вероника всё изменила, и от старины не осталось и следа.

— Веронике сейчас, — он отрешенно посмотрел в окно, считая в уме годы, — тридцать! Не представляю, как она выглядит: такая же стройная дерзкая красавица, а может быть за семь лет она превратилась в откормленную гусыню и ничто в её чертах мне не напомнит о той Веронике, которую я знал.

Несомненно, он её любил когда-то, но открыто не признавался в своих чувствах.

— Не думал, что мне доведется когда-то вернуться. Семён заставил меня поклясться, что я не встану у него на пути…

Хосе Игнасио замолчал, словно перебирая в голове ворох воспоминаний, обрушившийся как несвоевременный листопад в весенний день. Он порывисто встал и попросил его извинить, делая первый шаг к тамбуру, где можно было молча покурить, восстанавливая спокойствие. Мне оставалось только ждать и любоваться пейзажами через немытое окно.

Вскоре мой попутчик вернулся, повторно извинился и присел на место, не успевшее остыть.

— Я не планирую надолго оставаться в посёлке, — сказал он, словно оправдываясь перед самим собой. — Нужно быть безумцем, чтобы после насыщенной студенческой жизни в крупном мегаполисе страны, после незабываемых приключений взять и похоронить себя в захолустье! Тихая размеренная жизнь не для меня — мое возвращение связано исключительно с медицинской практикой, и я могу заверить любого, что не собираюсь пустить корни в этой глуши, как орехи, оброненные воронами во вспаханную землю.

И Намистин может не волноваться — Вероника меня больше не интересует, а я такой ей уж тем более не нужен, — добавил он подавленным голосом.

«Такой»  — уцепилась я в это слово как голодная синица в ладонь с хлебными крошками. Какой такой? — умный, красивый, состоятельный? Какой-то детали явно не хватало — Хосе Игнасио не стремился излить мне душу как священнослужителю, но и не говорить о прошлом не мог — эмоции распирали его, и я видела в его глазах драму, соленой влажностью застилающую их небесную чистоту.

В конце концов, я опытная женщина и могу отличить человеческие страдания от нечеловеческого лицемерия и притворства, когда намеренно взывают к жалости и состраданию, чтобы таким образом привлечь внимание к своей особе, не способной иначе выделяться на фоне пестрой публики.

Хосе Игнасио носил в себе тяжкий груз переживаний, и до приезда в посёлок я знала лишь то, что семнадцатилетнего мальчика соблазнила замужняя женщина с двумя детьми, и её муж пригрозил неопытному любовнику не путаться у него под ногами.