Шеренга за шеренгой, в наброшенных на плечи звериных накидках, с угрюмыми, замкнутыми лицами, они сидели на корточках между шалашами и пальмами.

Два моторных катера уже стояли у илистого берега острова, готовые везти рабочих на крейсер «Блюхер» отрабатывать дневную смену. Обслуживающие катера немецкие матросы с любопытством наблюдали, чем закончится этот молчаливый бунт, и мичман Проуст кожей чувствовал их пристальное к себе внимание.

Проуст был в том возрасте, когда человек еще непоколебимо верит в свою смекалку, в достоинство и благородство старших и в прыщи.

Мичману было совершенно ясно, что эти дикари затеяли свои штучки единственно для того, чтобы унизить его, Проуста. Для него это был выпад, направленный лично против него, чтобы подорвать его авторитет.

Он поднес правую руку ко рту и принялся задумчиво обкусывать ногти. Торчащий на горле кадык двигался в полном согласии с работающими челюстями. Вдруг до него дошло, чем он сейчас занимается. С этой дурной привычкой Проуст давно пытался бороться – вот и сейчас отдернул пальцы, заложил обе руки за спину, в точности подражая капитану Отто фон Кляйну, которым безмерно восхищался.

Проуст уткнул голый подбородок в грудь и принялся мрачно вышагивать по чистой прогалинке над илистым берегом взад и вперед. Сержант-аскари почтительно ждал, когда мичман Проуст примет решение, за спиной сержанта выстроились его подчиненные.

Можно, конечно, послать один катер обратно на крейсер и доставить сюда комиссара Флейшера.

«Нет-нет, – думал он, покраснев так, что красные пятнышки на его лице стали почти не видны, – посылать за этим жирным индюком я не стану».

– Передай им… – начал он и неожиданно пустил петуха. – Передай им, – повторил он, сделав над собой усилие, и голос снова обрел солидный гортанный рокот, – что я очень серьезно отношусь к этой проблеме.

Сержант отсалютовал, эффектно исполнил поворот кругом, громко при этом топая, и, повысив голос, перевел для всех послание мичмана Проуста на суахили.