Картинка в зеркале изменилась, горгулья явно полетела со второго этажа на первый, в гостиную. Там она приземлилась, прошагала по ковру.

— Смотлите! — радостно произнес ее голос.

Она повернула артефакт так, что мы увидели перекошенное лицо достаточно молодого гоблина. Глазами он выражал… много чего. Но вот сказать не имел возможности, так как его рот был заткнут розовым бутоном.

— Да не может такого быть! Розы пожертвовали насовсем один цветок⁈ Не верю. Случайно оторвался? Или это не наши розы? Зараза, я жду объяснений, — нервно вопросила я. И тут же обратилась к гоблину: — Здравствуйте, уважаемый риат.

— Ы-ы-ы! Уыу! Мы-ы-ы! — промычал бедняга и скосил глаза вбок.

— Ты тиво, Клалотька? Не насовьсем зе, — сказала невидимая нам горгулья.

Но зато мы увидели ее лапку, которой она ласково погладила лежащего на моем ковре нотариуса. Гоблин уже даже не дернулся, только вздохнул и закатил глаза. А моя питомица продолжила:

— Лозотьки нам любезьно одолзили одьну ветоську телез окосько. Она длинненькая, ее хватило, сьтобы лот заклыть.

— Уточни-ка, — еще более вкрадчиво попросил Ирден: — Розы выбросили одну плеть через окно, заткнули рот нашему уважаемому гостю, и он так и лежит, а эта плеть тянется к кусту?

— Ага, — согласилась та.

— Ага. А риат Монк где?

— Дедуська Хенлик устал. Мы дольго ловили ноталиуса на кладбиссе, так сьто тепель все отдыхають. И зомбики, и дедуська, и упыль, и ноталиус.

— Какие зомбики⁈ Какой еще упырь⁈ Какое кладбище⁈ — аж подпрыгнула я.

— Голодское кладбиссе. Котолое севелное. Там много зомби и тли упыля. Мы с дедуськой Доминго их всех улозили облатно.

Мы с Ирденом снова посмотрели друг на друга. Потом на недостаточно шустрого нотариуса, ожидая хоть какого-то внятного ответа на сотни вопросов.

Что характерно, гоблин кивнул и пожал плечами. Мол, так все и было.

— Зараза, попроси, пожалуйста, розы, чтобы они освободили рот нашему гостю.

— Сейтяс."

"Мы снова увидели ее лапку, которой она погладила по голове гоблина, и услышали слова, обращенные к нему же:

— Видис, как холосо? А ты боялся. Я зе тебе говолила, сьто моя феетька доблая.

Бедняга закатил глаза и помотал головой, смирившись с творящимся произволом.

Тут изображение замельтешило, горгулья явно добралась до окошка, ведущего к розам, и мы снова услышали:

— Эй, дифтенки, надо ноталиусу лот освободить. Он обесял больсе не клитять.