— Принимаю!
Все выдохнули, народ за воротами закричал радостно. И пошли к церкви: впереди Андрей и Ариша, а уж за ними все по уряду. И ведь вот что отрадно — солнышко-то полыхало, будто благословляло!
В церкви людно, гудёж такой, что поп Виталий морщился. Ить святое место, и шуму тут быть не должно иного, кроме как Божьего слова.
Однако ж, все умолкли, когда молодые стали под венец. Поп начал обряд творить…
Шумской думал токмо об одном — как бы в глаза Арине заглянуть, понять, не сомневается ли она, не печалит ли ее свадьба.
— Нарекаю мужем и женой… — Только после этих слов Шумской вздохнул глубоко, словно свершилось самое главное, важное в его жизни.
Арину отдали, признали пред Богом его вечной спутницей, а стало быть, никто и никогда не отнимет у него эту птичку малую, душу его бесценную.
С непривычным трепетом поднял край плата, что скрывал дорогое личико, и коснулся нежным поцелуем мягких губ Арины. Она ответила робко, будто дрогнула. Тем и пробудила в Андрее извечное мужское — моя!
Толпа загомонила наново! Отец-то Виталий попытался журить за шум неурядный, но кто ж слушал? Как повалили из церкви-то, как зашебутились! Народ кричит, просом закидывает молодых. Родня хучь и идет чинным порядком, а все одно — сбивается. Уж очень отрадно все сошлось-свершилось.
Солнце вон хлещет, будто рекой льется, листья золотятся, небо синеет глубоким цветом и дух такой, который токмо по ранней осени бывает — прохладный, терпкий и хмельной, не хуже, чем в окаянном мае.
А уж когда добрались до хором, тут совсем весело стало. Людям за ворота выкатили бочки с бражкой и вином, а значит гулять всему Савиново ночь напролет!
Андрей горстями кидал деньгу в народ, тот ловил и голосил довольно.
— Щедро, боярин!!! Любо!!!
За женихом и родня расстаралась, приветила ратников местных серебром. Подлетки шустро ползали меж поживших, собирали монеты.
В хоромах за столами богатыми поначалу-то тихо было, урядно. А вот опосля второй чарки и завертелось! Семьи хучь и породнились, а все одно — стенка на стенку. Кто-то одно припомнил, кто-то другое и пошла перебранка, да не злая, а шутейная. Тётка Евдокия смеялась так писклявенько, да живо, что опричь нее все хохотом заходились.
