Может, Адам страдает от тех же проблем, что и она? Он признался, что влюблен в какую-то неизвестную женщину, а так ли это на самом деле? Не может ли он преувеличивать свои чувства к какой-то случайной подружке, чтобы скрыть свою тягу к Линн? Трудно вообразить Адама — холодного, уверенного в себе Адама, — чтобы он не решался рассказать об этом, но она все-таки предположила, что такое возможно.
Восхитительные бисквиты зарядили ее тело новой энергией. Она сполоснула руки и вытирала их, когда в дверь постучали. Бросив на кровать полотенце, она крикнула.
— Кто там?
— Это я, Адам. Хочу поговорить с тобой. Можно войти?
— Если речь пойдет о «Комплексе», то я не хочу и слышать об этом.
— Нет, не о «Комплексе». Я расскажу тебе о женщине, которую люблю.
Она слегка приоткрыла дверь.
— Неделя выдалась нелегкая, Адам, и у меня иссякли запасы великодушия и благородства духа. Я вовсе не уверена, что сейчас мне хочется выслушать твой рассказ про нее.
— И все-таки я считаю, что тебе стоит послушать. Мне понадобилось почти шестнадцать лет, чтобы набраться мужества и признаться ей в любви. Неужели тебе не интересно послушать, каким дураком я буду выглядеть, если в чем-то ошибусь?
Надежда затрепетала в ней, от волнения дыхание ее стало прерывистым. С тяжелым вздохом Линн ответила:
— Что ж, заходи. Раз все настолько серьезно, тебя стоит послушать.
Он вошел и тихо прикрыл за собой дверь. Свет из окна падал на его лицо, подчеркивал орлиные черты и густоту светлых волос. Он показался ей невероятно красивым. Если греческие боги могли ходить с загорелыми лицами, то Адам, должно быть, походит на них.
Она опустила глаза, боясь, что они ее выдадут.
— Может, присядешь? — спросила она.
— Нет, спасибо, не сейчас. Пожалуй, стоя я лучше справлюсь с задачей. — Адам подошел к маленькому камину и прислонился к деревянной полке. — С чего же начать? Не хочешь ли послушать, когда я впервые понял, что влюблен в нее?
— Да, говори. Мне это любопытно.
Знакомое насмешливое выражение зажглось у него в глазах, когда он повернулся и взглянул на нее, но Линн поняла, что его ирония обращена на себя самого.
— Это было накануне школьного выпускного бала, и любовь моей жизни впорхнула вся из себя расфуфыренная в родительскую гостиную, держа за руку смазливого восемнадцатилетнего юнца. На ней была тонкая кисея — а что же еще? — а на нем смокинг, немного узкий в плечах. Он был капитаном футбольной команды, весь из себя мускулистый и гордый, как индюк. Бурля от восторга, она протанцевала по комнате и поцеловала родителей, а потом и меня. Проклятый футбольный капитан даже бровью не повел. Ему даже в голову не пришло ревновать к человеку, принадлежащему явно к другому поколению. Он поздоровался за руку с ее родителями, потом со мной. Вежливый парень.
