Потому что знаю, где находится флейта.
– О Боги! – стал серьёзен кудесник. – Так ты собираешься уйти?
– Так точно, – кивнула баба как баба. – Если хочешь, присоединяйся. Зеркало у меня.
Кот, давивший харю на крыше автомобиля, встал, вывернулся в зевке, сполз по стеклу на багажник и с достоинством удалился.
– Нет, Матрона, мне никак, – отказался кудесник. – У меня женщина без бонуса и сын от неё, а им, сама знаешь, дорога заказана. Сколько осталось, буду вместе с ними. Тем паче, что нагубник я отдал. Совсем недавно.
– Как это отдал? – не поверила баба. – Кому?
– Соседу по квартире, на прощание. – Кудесник улыбнулся. – Это очень хороший фигурант, к тому же с бонусом. Пусть ему повезёт в игре. И… – тут он строго посмотрел на бабу как бабу, – даже не пытайся. Помни, нагубник – дело добровольное. Как колхоз.
– Ну ясно. Хороший дом, добрая жена, что ещё нужно Нахарару, чтобы встретить старость, – погрустнела баба. – Но это же самоубийство, ты что, не понимаешь?
– Понимаю, – вновь улыбнулся кудесник. – Извини.
Судя по лицу и улыбке, он знал нечто такое, о чём Матроне оставалось только догадываться. Теоретически.
– Да ладно уж, – усмехнулась она. – Ты лучше сам-то…
Закончить мысль ей не дали, из недр бокса раздался зычный рык:
– Ара! Ара-джан! Греби сюда, дорогой! Ара. Иди, надо машин делать!
– Это меня, – оглянулся Нахарар, тяжело вздохнул, посмотрел на бабу как бабу. – Ну, Матрона, удачи, верного пути. Рад был напоследок увидеть тебя. Прощай.
И, не задерживаясь более, исчез за воротами бокса.
– Прощай, князь, – в спину ему шепнула баба. – Что ж, веселись напоследок…
Наливайко. Дежавю
Матвей Иосифович Фраерман прибыл, как всегда, точно по расписанию. И опять же как всегда – в пальто «от кутюр» плюс строгий костюм от Армани и при большом букете роз для Тамары Павловны. А ещё – с армянским коньяком умопомрачительной выдержки, спинкой осетра и килограммом икры, зернистой, чёрной, как антрацит. Чего-чего, а широты размаха у россиянина Фраермана было не отнять. Кстати, невзирая на фамилию, «фраером» по жизни он никогда не был. А был, сколько его Наливайко помнил, горем в еврейской семье. Рано начал курить, не хотел учиться, в драках бил первым и с левой, бегал по девицам и от милиции. А потом и вовсе двинул по скверной дорожке: занялся спекуляцией и фарцовкой. Естественно, сел, попал в хорошие лапы и оказался способным учеником. И тернистая блатная кривая привела его в итоге к воровскому венцу.
Вот такие друзья водились у некоторых аннулированных завлабов."
"Фраерман был настоящий вор.
