Он учился убивать у других агентов. И убил Киру так, как его учили. Хвать за подбородок, и иглу под лопатку! А потом перепугался и сдуру в меня стрелял.

— Ну и что? — Андрей пожал плечами.

— Больше он не будет никого убивать!

— Ну и что? — повторил Стеклов.

— А то, что если Баров убил девчонку как ликвидатор из секретного отдела КГБ и теперь пойдет под суд как член банды… Значит, банду в Бурлачьей Балке тоже курировало КГБ!

— Молчи! — Андрей схватил его за руку изо всех сил.

Емельянов заплакал. Это были идиотские пьяные слезы. Затем он резко засобирался домой.

Было совсем темно, когда он вышел на улицу.

Опер медленно плелся по ночному городу, подставляя лицо ветру. Он думал о том, что мог сделать, и чего не сделал. И не сделает уже никогда.

Он мог бы пойти к Наташе Игнатенко. Он мог рассказать Жовтому всю правду о его жене и, возможно, тем самым его спасти.

Качнувшись, Емельянов прислонился к стене. Впрочем, он многое может и теперь. Он мог бы написать докладную записку и пригрозить Печерскому. Мог заставить продлить дело об убийстве Киры Вайсман. Мог, в конце концов, бросить пить, взять себя в руки и прекратить влезать собственным сердцем во все.

Мог бы… Но он вдруг понял, что ничего этого не хочет. Все это было ему безразлично. Он шел дальше и думал: да провались оно все пропадом! Все, абсолютно все провались к чертовой матери!

А ночные фонари безразлично, беззвучно качались над ним…"