Черные чернила, которые я тщательно запер внутри себя, проливаются на эти цвета и размазывают их.

Я делаю глоток воды, спускаясь с вершины. Это все, чем я занимался в последнее время, ходил пешком и думал о ней. Потом становлюсь раздраженным и лрочу, вспоминая ее тугой жар.

Затем просматриваю ее соцсети, как какой-то чертов сталкер, просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Но вот уже две недели она ничего не публиковала. Никаких фанатских новостей о ее любимой песне недели Twenty One Pilots или NF. Нет даже воспоминаний о том, как Кинг водил ее на свои концерты на ее шестнадцатилетие.

Нет ничего.

Только радиомолчание.

И, может быть, именно это портит мне настроение даже хуже, чем разлука с ней.

Мои ноги останавливаются перед коттеджем. Последний человек, которого я ожидал увидеть, сидит на ступеньках и щелкает зажигалкой. Он выделяется в уютной обстановке своим черным костюмом и грозными глазами.

— Что ты здесь делаешь, Кинг? — снимаю рюкзак и бросаю в сторону.

— Гвен сказала, что беременна.

Я шагаю к нему, мои мускулы напрягаются.

— Она беременна?

— Нет, она солгала мне, чтобы я вернул тебя. Я подтвердила это позже, увидев фальшивое заключение врача.

Я прислоняюсь к перилам деревянной лестницы.

— Если ты здесь не из-за этого, то зачем ты приехал?

— Потому что она не переставала плакать, и это меня убивает. Я не хочу быть причиной ее слез, даже если я все еще хочу тебя, блядь, убить.

— Означает ли это, что ты подобрел?

Он встает на лестнице так, что возвышается надо мной, и закрывает зажигалку.

— Она сказала, что ты лучшее, что случилось с ней после меня, что ты ей нужен в ее жизни так же сильно, как и я. Я действительно не имею права голоса по этому поводу теперь, когда ты оставил свой след на ней. Кроме того, ты мой лучший друг. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо, и прекрасно понимаю, что когда тебе кто-то небезразличен, это на всю жизнь.

— Я серьезно, Кинг. Я бы никогда не причинил ей вреда."

"— Бля, ты не будешь. Если она заплачет из-за тебя, я тебя убью. Серьезно. Это место вдохновляет меня на создание захоронения.

— Я вижу, травма головы не уменьшила сумасшествия.

— Отвали, — он снова садится, щелкая зажигалкой, и я падаю рядом с ним. Он не дает мне по яйцам, так что это хороший знак.

— Как она? — спрашиваю я.

— В депрессии. Я знал, что это дерьмо случится, когда она целую неделю не ела ванильное мороженое. Ты можешь в это поверить?

— Это рекорд.

— Я знаю, — он откидывается на спину и смотрит в небо. — Не могу поверить, что отдаю тебе свою дочь, ублюдок.

— Я лучше, чем дети, которые не умеют ценить ее.

— Это правда… Тем не менее, блять.