Грунтовка была узкая и, по всем приметам, малоезженая — лес вплотную подступал к двум неглубоким, уже начавшим затягиваться худосочной травой колеям, в которых было полно прошлогодней сосновой хвои и растопыривших серые чешуйки мертвых шишек. Неподалеку от того места, где проселок упирался в четырехполосное шоссе, сосновый бор сменялся непролазной мешаниной лиственного молодняка берез, осин, чахлого малинника и высокой, по колено, серебристо-зеленой травы, надежно скрывавшей догнивающие на корню трухлявые лапти невостребованных боровиков и россыпи невесть откуда взявшихся ржавых консервных банок.

Дорогу перегораживал сбитый из ошкуренных сосновых жердей шлагбаум, украшенный помятым и облупившимся жестяным кругом, на некогда красной поверхности которого с трудом угадывался белый прямоугольник запретительного «кирпича». Тянувшаяся параллельно шоссе заросшая канава, по дну которой лениво текла черная от торфяной взвеси вода, встречаясь с грунтовкой, ныряла в забитый лесным мусором кульверт, почти совершенно скрытый от глаз свисающими прядями травы.

За канавой кусты становились ниже, постепенно сходя на нет, словно душный зной раскаленного асфальта и сизый туман выхлопных газов высасывали из них жизненные силы.

На желтой каменистой обочине, немного правее того места, где грунтовка обессиленно выползала на шоссе, белел километровый столбик, увенчанный синей табличкой, утверждавшей, что от этого всеми забытого места до Москвы всего сто восемь километров. На противоположной стороне дороги пейзаж оживлял большой фанерный щит с аляповатым рисунком и надписью «БЕРЕГИТЕ ЛЕС ОТ ПОЖАРА!». Чуть ниже этого пламенного призыва чья-то преступная рука вывела углем: «Палагушин петух».

Два человека, полдня изнывавшие от зноя и безделья в раскаленной кабине милицейского «уазика», скрытого кустами обочины в двух шагах от шлагбаума, успели изучить надпись вдоль и поперек. Обе передние дверцы автомобиля были распахнуты настежь, но это почти не помогало, и двое в милицейской форме истекали потом, с растущим раздражением ощущая, какими скользкими и липкими становятся их тела, и с надеждой поглядывая на тень которая тянулась и все никак не могла дотянуться до них с противоположной стороны дороги.

Сидевший справа от водителя человек в форме лейтенанта ГАИ, изогнувшись, извлек из кармана галифе смятый носовой платок и, невнятно помянув чью-то мать, вытер взмокшее лицо. Дремавший за баранкой водитель встрепенулся.

— Чего? — спросил он, протирая заплывшие глаза.

— Ничего, — недовольно поводя длинным хрящеватым носом, ответил лейтенант. — Разит, говорю, от тебя, как от козла.