– Давай повторим еще раз, – сказал Тим часом раньше, после ланча, за которым Ник и Калиша почти не ели. Тим с Никки вышли на заднее крыльцо, а Люк и Калиша остались мыть немногочисленные тарелки.

– Незачем, – ответил Ник. – Я все усвоил. Правда.

– И все равно, – настаивал Тим. – Это важно. Из Брансуика в Чикаго, верно?

– Да. Автобус уходит сегодня в девятнадцать пятнадцать.

– С кем ты можешь говорить в автобусе?

– Ни с кем. Не привлекаю к себе внимания.

– А что потом?

– Звоню дяде Фреду с Военно-морского пирса[71]. Потому что там похитители меня высадили. На том же месте, где Джорджа и Хелен.

– Но ты этого не знаешь.

– Не знаю.

– Знаком ли ты с Джорджем и Хелен?

– Никогда о них не слышал.

– А что за люди тебя похитили?

– Не знаю.

– Чего они хотели?

– Не знаю. Загадка. Меня не трогали. Мне не задавали вопросов. Я не слышал и не видел других детей, вообще ни фига не знаю. Когда полицейские меня допрашивают, ничего другого не говорю.

– Правильно.

– В конце концов копы от меня отстают, я еду в Неваду и живу долго и счастливо с тетей, дядей и Бобби.

Бобби, брат Ника, в ночь похищения гостил у друга.

– А когда тебе скажут, что твоих родителей убили?

– Для меня это полная неожиданность.

И не волнуйтесь, я буду плакать. Непритворно. С этим никаких проблем, поверьте. Давайте закончим уже!

– Почти закончили. Только сперва разожми кулаки. Вот эти свои кулаки, и те, что в голове, тоже. Дай себе шанс жить не только долго, но и счастливо.

– Не так это просто. – Глаза Никки блестели от слез. – Не так, черт возьми, просто.

– Знаю, – сказал Тим и рискнул его обнять.

Ник сперва просто терпел, затем тоже обнял Тима. Изо всех сил. Тим подумал, что это хорошее начало.

И еще подумал, что мальчик выстоит, сколько бы вопросов ни задавали ему в полиции, как бы ни упрекали его в бредовости истории.

Больше всего Тим опасался за Джорджа Айлза – тот был известным говоруном и любителем приукрасить. Тим, впрочем, считал – надеялся, – что сумел убедить Джорджа: незнание – сила, с ним ты крепко стоишь на ногах. А добавишь что-нибудь сверху – полетишь кувырком.

Теперь Ник с Калишей обнимались возле почтового ящика в конце дороги, там, где мистер Смит укорял их шепелявыми словами, пытаясь заронить сознание вины в детях, которые всего-навсего хотели остаться в живых.

– Он правда ее любит, – сказал Люк.

И ты тоже, подумал Тим.

Впрочем, Люк не первый, кто оказался лишним в любовном треугольнике. И не последний. Да и можно ли тут говорить о любви? Люк – вундеркинд, но ему всего двенадцать. Его чувства к Калише пройдут, как детская болезнь, хотя сейчас говорить об этом бесполезно. Впрочем, он будет помнить, – как Тим помнит девочку, по которой сходил с ума в двенадцать (ему было до нее, шестнадцатилетней, как до звезды на небе).