Позже той ночью, после самого долгого душа в своей жизни (месяцы одноминутных теплых душей привили мне глубокую любовь к горячей воде), я лег на кровать и вспомнил все. Лица людей, как рабочих, так и сельских жителей, с которыми очень сблизился. Я знал, почему их детей назвали теми или иными именами, знал, что они любят футбол и британскую телепередачу Top Gear, и я знал, кого из мальчиков хотел бы видеть в своей команде, когда мы вечером играли в импровизированное регби. Работа была тяжелой – они строили среднюю школу наряду с улучшенной инфраструктурой водоснабжения, – и дни тянулись долго. Были времена, когда я чувствовал себя ненужным или чрезмерно нужным, порой работа казалась бессмысленной, словно мы спасали «Титаник» банкой из-под кофе, как сказал бы папа. А потом я оправлялся спать с молитвами, кружившимися в голове, и просыпался на следующий день отдохнувшим и преисполненным решимости сделать что-то лучше.
Честно говоря, я бы не уехал оттуда, если бы во время очередного ежемесячного звонка по спутниковой связи мама не рассказала мне об ожидающей меня дома кипе писем о моем зачислении. Я мог буквально выбирать университеты по своему усмотрению и после долгих раздумий решил вернуться домой и получить докторскую степень в Принстоне – не в католической семинарии, но меня это устраивало. Пресвитериане были не так уж плохи."
"Я вытащил четки Лиззи из кармана и наблюдал за тем, как вращается крестик в слабом свете городских огней, проникающих через окно. Я взял его с собой в Покот и много раз засыпал, сжимая его в руке, как будто, держась за него, я мог бы удержать кого-то, вот только не знал, с кем я пытался почувствовать близость. Может, с Лиззи или с Богом. Или с Поппи.
Сны начались во вторую ночь моего пребывания там, сначала медленные, предсказуемые. Сны о вздохах и нежностях, сны настолько реальные, что я просыпался с ее запахом в ноздрях и ее вкусом на языке. А потом они превратились в странные зашифрованные видения кущей и хупы, танцевальных туфель и падающих стопок книг. Карие глаза, блестящие от слез, уголки красных губ, опущенные вниз в вечном несчастье.
«Сны из Ветхого Завета, – сказал Джордан, когда я как-то позвонил ему месяц назад. – «И юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут», – процитировал он.
«И кто я – старец или юноша?» – задавался я вопросом вслух.
Никакие молитвы, никакая тяжелая, изнуряющая работа в течение дня не могли заставить сны исчезнуть. И я понятия не имел, что они означали, за исключением того, что Поппи все еще была глубоко в моем сердце, независимо от того, как сильно я отвлекался в часы бодрствования.
Я хотел увидеть ее снова.
