Может, ребята разошлись спать, а Мир так и не приехал?

С этой мыслью в кровь щедро плеснул адреналин, я подскочила на диване, но голова закружилась, и я оперлась спиной о подушки, озираясь. Телефоном я так и не обзавелась, но у Келля был наверняка. Надо срочно связаться с Миром!

Но вдруг в круг света вышла женщина и пристально глянула на меня. На ней было обычное неприметное платье, поверх платок. Волосы распущены по плечам, а неестественно большие темные глаза блестели отраженными от огня бликами. Что-то смутно шевельнулось в памяти, но мне ее словно обрубило, не давая вмешаться, а лишь наблюдать.

— Аня, — улыбнулась женщина, — доброй ночи.

«Ночи» — вторило сознание, словно подбирая отмычку от запертого замка.

— Доброй… — прошептала я. — А вы…

— Не помню…

И я ведь точно знала, почему не помнит. Хотелось броситься наутек, и сердце уже исполняло мое желание, только я не могла.

— Не бойся, — улыбнулась она, собирая в уголках глаз морщинки. — Я хотела поговорить… Ты ведь «нить» теперь, держишь его…

Держала Мирослава… или его связь. С кем?

— Я вас слушаю.

Жаль, что Мир не сказал мне имя матери, для ее духа это было бы очень важной информацией. Она села рядом в кресло, а я все искала в ее лице знакомые черты, и мне казалось, даже находила.

— Ему нельзя.

Она не помнила имя сына. Плохо…

— Что нельзя? — терпеливо потребовала тут же я.

— Ему нельзя… — нахмурилась она, — за животным следовать. Заберет…

— А он следует?

— Отец проклял…

— Отец проклял его?

Имен называть нельзя было и мне. Кроме ее собственного, которое я не знала.

— Не ходи за зверем, — силилась она объяснить.

— Почему?

Кажется, соображалка моя заработала, я успокоилась: ничего мне эта прогулка по ту сторону стоить не будет — дух незлобный, принес вести. А мне только надо было правильные вопросы задавать.

— Потому, что сбудется проклятье отца.

— Какое проклятье?

Она глядела на меня таким тоскливым взглядом, что внутри все переворачивалось от жалости.

— Отец… не подумав… проклял. За то, что Мир вернул его мне.

А я пыталась запомнить каждое ее слово.

— …Он не должен знать, что вернул его мне… Иначе зверь вырвется. В этом и проклятье…

Откуда-то вдруг послышался глухой стук, и женщина встрепенулась, вскочила, потом улыбнулась так тепло, глядя куда-то в сторону двери:

— …Ой, ну совсем уже твою нареченную и повидать нельзя, экий собственник!..

Тут что-то стукнуло, грохнуло, и в комнату ворвался барс — шерсть дыбом, уши прижаты, уже было кинулся на мать, но та не дрогнула: присела и повернула голову набок, улыбаясь:

— …Какой ты стал… — рассмеялась, обхватывая обескураженное животное за голову. — Большой, страшный… — ее руки зарылись в густую шерсть на шее, потрепали холку. — Скучаешь, знаю. Я тоже. Но жить надо, мой дорогой.