И отметила мимоходом, что ни один душевно относящийся к спиртному человек не станет нести бутылку так безразлично, словно бы даже с отвращением, как будто он сам по себе, а сосуд сам по себе. Можно рассмотреть, что он остановился, извел целых три спички, чтобы раскурить сигарету – а ведь ни ветерочка, и движения совершенно трезвые.

Когда она увидела, что весь ее подъезд сверху донизу словно бы пересечен черной полосой – ни одна лампочка на площадке не горит, – уверилась окончательно. Конечно, неприятное чувство осталось – могла в конце концов и просчитаться, нельзя ведь считать себя умнее всех, – но приходилось рисковать…

Они вошли в совершеннейшую темень. Нащупывая ногой ступеньки, Федя беспокойно сказал:

– Во, капкан… Дай зажигалку.

– В машине забыла, – соврала она. – Осторожненько ступай…

Первый этаж, площадка, второй этаж…

Именно этого она и ожидала, но все равно получилось внезапно – темнота вокруг вдруг оформилась в рванувшиеся к ним фигуры, яркий свет фонарика мгновенно ослепил, Даша получила удар под горло и задохнулась, в глотке словно встала пробка.

Из ослабевших пальцев рванули папку. Еще удар, не столь уж сильный, но угодивший как раз по точкам за ушами – моментальный рауш-наркоз…

Все вокруг сразу поплыло, ноги подогнулись, она сползла вниз по стене, гаснущее сознание еще заставило тело кое-как, вяло сгруппироваться, чтобы защититься от ударов ногами. Рядом еще шла возня – хрип, оханье, мелькнул в луче фонарика золотой погон, двойной ряд ярких пуговиц на шинели…

Больше ее не били. Словно сквозь толстенный слой ваты Даша слышала стук сапог, утихавший внизу. Долго сидела, вытянув ноги, сквозь сложенные трубочкой губы втягивая крохотные порции воздуха, борясь с удушьем, перекрывшим горло словно бы печной заслонкой. Рядом охал и ворочался Федя.

Понемногу удалось продышаться, а там и выпрямиться на подгибавшихся ногах. Растирая левой ладонью горло, она хрипло позвала:

– Живые есть?

Глаза уже чуть-чуть привыкли к темноте, и она видела, как Федя старается встать, цепляясь за перила, мотает головой, оскальзывается. Присела рядом с ним на ступеньку, пропыхтела:

– Не дергайся. Я в порядке.

Он с усилием выплюнул матерную тираду, негодующе возопил:

– Говорил тебе, нарвемся… Нет, умнее всех…

– Больно?

– Иди ты! Нарвались, как…

– Мужички такой печали отродяся не видали… – продекламировала она, героически превозмогая затухающие уколы боли и удушья. – Ничего, Теодор. Что это за мент, если его ни разу по чавке не охаживали? Ничего, злее будешь…

– Ведь голову могли оторвать…

– Так не оторвали же? – Она с преувеличенной заботой спросила: – Сам встанешь или, может, помочь?

Конечно же, он вскочил, все еще постанывая, – с ним явно обошлись погрубее.