Эта Тьма не была ни злой, ни доброй, ни жестокой, ни милосердной. Она просто была, поглощённая собой, не единая, не монолитная, говорящая сразу тысячами бесшумных, загадочных голосов; эти-то голоса и сливались для Фесса в невнятный, но могучий и притягательный зов.

Постепенно на их фоне выделился один, звучавший для Неясыти отчётливее и резче остальных. Невозможно было понять, мужчине принадлежит этот голос или женщине, молод его обладатель или стар – магия гасила все характерные черты, оставляя только смысл.

«Теперь ты видишь меня воочию. Ты видишь, как прекрасно то, что окружает тебя ныне. Ты пусть и смутно, но догадываешься, какие величайшие тайны Мироздания скрывает под собой этот тёмный полог, к каким сокровенным истокам бытия ведут начинающиеся здесь тропы. Остановись и прими меня. Остановись и подумай над тем, что я говорю. Только тут ты станешь истинно свободным, единый во множестве, множественный в едином. Здесь бессмертие, сила, власть. Здесь каждый из нас равен Богу…»

Этот зов казался почти неодолимым. Неясыть не мог понять, в чём его притягательная сила, но сопротивляться уже не мог. Тьма не угрожала ему, она оставалась такой же, как всегда, – пассивной, но совершающей, недвижной, но проникающей повсюду. Тьме было всё равно, вольётся в неё ещё одна частичка по имени Фесс или нет. На зов откликался сам Неясыть, отзывались какие-то глубокие струны его души, о существовании которых он и сам до сих пор ничего не знал. Ему предстояла борьба не с Салладорцем – что давно слившемуся с Тьмой гениальному волшебнику-самородку ещё один смертный! – но с самим собой.

Тьма не обещала покоя. Она не обещала забвения. Она вообще ничего не обещала, кроме… кроме всего совершенно иного. Быть может, там, за Великим Порогом, и впрямь ничего нет, один обман, и голос Эвенгара – не более чем иллюзия; а может, наоборот, и всё, о чём говорилось в «Трактате о сущности инобытия» есть истина, великая и страшная, и может быть – кто знает! – чем скорее все живущие уйдут во Тьму, сольются с нею, тем лучше?..

Как всегда, на помощь пришла боль. Самая обычная, боль его тела, которое, похоже, никак не желало согласиться с происходящим. Резкая и острая, боль вырвала Фесса из погибельного транса.

Он открыл глаза.

Вокруг вновь был горящий Арвест, а над самим Фессом склонилось полубезумное лицо Сугутора.

– Очнулись, мэтр, хвала подземным Богам, которых я, Сугутор, никогда не видел! – возопил гном, чуть не пускаясь в пляс от радости. – Вставайте, мэтр, вставайте, если можете, и если не можете – тоже. У нас тут, похоже, затевается знатное веселье!

Фесс заставил себя подняться. Ноги ныли, словно он только что отмахал три десятка миль по бездорожью.