Ты для меня?

— Не совершай ошибку, умоляю! —  Отбросив в сторону злосчастный чемодан, женщина схватила ее за плечи. Встряхнула. — Так нельзя!

Она замерла на миг, вцепившись руками в собственные волосы. Голова шла кругом:

— Ты не понимаешь…не понимаешь! Он совсем недавно признался мне, сказал…

— Да?

— У него не может быть детей, Аня! Не может! Герман долгое время лечился от бесплодия, но все напрасно. И вдруг я, и…и! Черт! Да как я докажу ему, что не изменяла? Что ношу под сердцем именно его ребенка? Как?

— Господи!

— У меня нет выбора. —  Произнесла потухшим голосом. —  Скажи, какой идиот поверит в подобный бред, если я сама в него не верю?!

— Тот, который любит тебя, до…бл*дского умопомрачения!

Испуганно вздрогнули обе, ведь последняя фраза…не принадлежала никому из них.

Спирина резко обернулась на звук, и едва не потеряла сознание.

И черт его знает, от страха или облегчения.

Он находился здесь! Все это время. Курил на балконе. Вместе с ее отцом!

Все видел, и слышал!

Константин поманил Смирнову пальцем, и с притворной нежностью произнес:

— Анечка, подойди-ка ближе, золотко! Идем, поведаешь мне —  скоту бесчувственному — подробно, куда собралась увозить моего сына…

— Я не…

— Бегом, я сказал!

Больше Лера не слышала ничего и никого.

Казалось, мужчина пожирал ее, порабощал, и присваивал одновременно.

Он решительно приближался, а она какого-то черта все пятилась назад, прикрывая руками самое ценное.

— Герман, — прокаркала пересохшим горлом, — пожалуйста…

О чем просила, забылось сразу же. Напрочь, вылетело из головы.

Гордый. Несгибаемый. Суровый. У ее ног!

Громко всхлипнула, когда Давыдов резким движением распахнул полы махрового халата, и вжался лицом в обнаженный живот, опаляя прикосновением."

"— Лера, умоляю, — шептал самозабвенно, осыпая порывистыми поцелуями. Царапая нежную кожу жестким наждаком отросшей щетины. — Скажи, что это правда, Мелкая! Скажи, что…это случилось с нами, на самом деле!

Не могла сказать —  язык онемел. Просто кивнула, давясь слезами.

В тот же миг, он подхватил ее на руки, и спустя несколько ударов сердца, распял на кровати.

Обнаженную —  халат с нее предварительно содрал — и зареванную.

Но счастливую. Такую счастливую!

— Ты…что делаешь? —  Спохватилась вдруг, совершенно не понимая его намерений.

— Возвращаю должок, — усмехнулся, сверкая сильно повлажневшим искрящимся взглядом.

И тут ее осенило…

Господь милосердный!

Да в его душе бушевал такой же ураган, ведь он едва сдерживал слезы!

— Должок?

— Помнится, как-то…я обещал вылизать тебя всю! С ног, до головы.