— Называть себя Беркутом, находясь в руках полиции, может только самоубийца. Кому-кому, а полицаям есть что припомнить этому лейтенанту, — поддержал его Лансберг.

— Капитану, — уточнил Штубер.

— Простите? — наклонился вперед Лансберг, не отрывая вытянутых рук от бедер.

— Капитану, мой дорогой «магистр», капитану. Пока мы тут все дружно ловим Беркута и расстреливаем, русские повышают его в чине. И наверняка одаривают всяческими революционными наградами.

Барону еще подумалось, что коль уж Беркут дослужился до капитана, то ему сам Бог велел стать хотя бы штурмбаннфюрером.

Но не говорить же об этом вслух!

— Так точно: капитану.

— И все же бред какой-то, фельдфебель. Самолет, вынужденная посадка… Самолет взлетает, а Беркут, подняв руки, сдается на милость полиции… Вы-то сами верите всему этому?

— Но если это не Беркут, тогда… Тогда нам снова попался тот сержант, которого мы в свое время так и не распяли? — сказав это, Зебольд укоризненно посмотрел на Лансберга. Словно это он решил вместо сержанта Крамарчука распять какого-то фанатика, бросившегося в бой с одним патроном в магазине трехлинейки.

— Вот именно, — оживился Штубер.

И впервые лицо его прояснилось. — Опять этот «нераспятый сержант»! — расхохотался он, как человек, нашедший остроумный ответ на вопрос, который еще несколько минут назад казался ему неразрешимым. — Лансберг, быстро в полицию! Пусть старший свяжется с управлением и скажет, что я даю им на допрос еще три часа. Но не усердствовать. Три часа им и на допрос, и на суд. Через три часа этот партизан должен быть передан в наши руки. С гестапо я согласую.

Шарфюрер отрешенно как-то посмотрел на Штубера, помедлил, словно опасался, что, как только он направится к двери, гауптштурмфюрер тут же отменит свое решение, и, забыв произвести привычное «яволь», не по-солдатски засеменил к двери.

— Где водитель, Зебольд? Готовьте машину. Через десять минут выезжаем.

Спускаясь на первый этаж, Штубер увидел лейтенанта из охранного батальона, который вел рослую, по-настоящему красивую девушку. Из-под старого пухового платка ее выбивалась прядь густых золотистых волос.

— Воюем, лейтенант?! — язвительно поинтересовался он, когда офицер-охранник остановил возле него конвоируемую.

— Это партизанка, господин гауптштурмфюрер, — багрово покраснел лейтенант. Ему не хотелось, чтобы эсэсовец воспринял его появление в обществе этой девицы как прогулку.

— Вот как! Все-таки вам удалось найти в этом поселке партизанку?! Я-то думаю, почему вы так долго переворачиваете здесь все вверх дном.

— Но это действительно партизанка. Наш агент следил за ней. Партизанка, к тому же медсестра. Впрочем, сейчас я допрошу ее.

Штубер еще раз внимательно всмотрелся в побледневшее, слегка осунувшееся лицо девушки.