За окном начинали густиться фиолетовые весенние сумерки, а с Оби в открытую настежь форточку доносился глухой хруст — первое предвестие шумного ледохода.
Тонечка поднялась из-за стола, подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу и долго так стояла, пока ее не потревожил стук в дверь.
С неизменным стаканом молока на подносе пришла Фрося. И сразу же выложила новость:
— Через неделю, барышня, отъезжаете. Уже и билеты Любовь Алексеевна заказали.
Отъезжать Тонечке предстояло в Москву, о чем родители известили ее накануне — строго и решительно, не дозволив возразить ни единого слова.
Значит, через неделю… Тонечка даже задохнулась: и это все?! Резко обернулась, схватила Фросю за руки:
— Милая, солнышко, ну придумай что-нибудь! Я должна его увидеть!
— Да помилуй бог, барышня, чего тут придумаешь, если приказано строго-настрого ни ногой из дома? И мне Любовь Алексеевна запретили! Да чем же я помогу?
— Что мне тогда делать?
— Да ничего делать не надо… Не ты первая, не ты последняя, смирись, барышня…
— Ни за что!
11"
"В купе восточного экспресса сидел угрюмый человек и мрачно пил шампанское.
Стремительная сибирская весна буйствовала за окном вагона восточного экспресса.
Вот пройдет еще неделя — и среди серого камыша заблестят многочисленные озера и озерки, над ними заскользят птичьи стаи, устремляясь к новым гнездовьям. Степь огласится их голосами, и всюду закипит жизнь.
Человек встряхнул головой, провел по лицу ладонью, будто хотел стереть с него угрюмое выражение, и негромко произнес:
— Прощай-прощай, прости-прощай… — помолчал и добавил: — А с кем мне прощаться? — Еще помолчал и снова добавил: — Пожалуй, с тобой придется прощаться, Николенька Оконешников, навсегда прощаться. Больше тебе жить незачем. Угли потухли, а поверху остался пепел.
