Эх, Миша, у тебя ведь в пистолете всего два патрона! Но Сосновский полз, и мне не оставалось больше ничего, как отвлекать на себя два минометных расчета."

"Немцы попытались стрелять в меня и продолжить работу батареи, но я снова вскинул винтовку и свалил наводчика правого миномета. И тут возле другого орудия возник Сосновский. Два выстрела, и двое немцев рухнули в сырую от росы траву. Остальные бросились в разные стороны, полагая, что минометную батарею атаковало большое количество русских. Сосновский бросил пустой пистолет и схватил автомат командира батареи. Две кроткие очереди, и еще двое немцев упали, сраженные пулями.

Бросив винтовку, бесполезную в ближнем бою, я вытащил из кобуры пистолет и побежал за Сосновским. Вот и бронетранспортер с влажной от утреннего тумана броней. Я подбежал к заднему борту и нагнулся, Сосновский тут же запрыгнул мне на спину и, приподнявшись над бортом, двумя точными очередями расстрелял пулеметчика и водителя. Подтянувшись на руках, он запрыгнул внутрь через открытый верх и открыл мне задний борт.

– Бежим! – заорал я, бросаясь через задний борт.

Мы прыгнули в траву, я поскользнулся, и тут кто-то ударил меня по голове. Да так, что я на какое-то время отключился… Пришел в себя в землянке. За самодельным столом, сколоченным из неотесанных досок, сидел человек в кожанке, и под курткой не было видно знаков различия. Второй, с перевязанной рукой, с «кубарями» старшего лейтенанта, ходил по землянке и потирал раненую руку. Я лежал на земле и слышал голоса. Сосновский злился и пытался доказать командирам, что мы свои.

– Вы не слышите меня? Я же говорю вам, что мы офицеры НКВД.

Я поднялся и сел у стены, зажимая голову, в которой гудело и пульсировало. Теперь я видел, что перед командирами стоит еще и Пашкевич. Плечистый сержант на лежанке у стены распаковал скрипки и по одной стал выкладывать их перед командирами.

– Они еще и мародеры! – грохнул по столу кулаком командир в кожанке.