Странно тени расплясались – глянешь на спящих и не сразу признаешь в них родичей, с малолетства знаемых! Неладное было здесь что-то… И блики вовсе ни при чем…
– Вставайте! – негромко кликнул я. Братьев-охотников легкая заячья поступь могла пробудить, а от голоса моего не проснулись, продолжали лежать с закрытыми глазами и нелепыми масками вместо лиц.
– Лис, Бегун! Опасность!
Ни шороха в ответ, ни звука… Словно умерли… Только Болотняк отозвался на мой крик отдаленным эхом, будто насмехаясь над одиночеством и слабостью людской. Да что же с ними?!
Сильным рывком я приподнял с земли тощее тело Хитреца, затряс его, сдавил в объятиях. Голова с седенькой бороденкой замоталась безвольно из стороны в сторону.
– Хитре-е-ец!!!
Зашумел чужой лес, загудел мороком туман… Захрипели люди в насланном сне. Один я остался… Совсем один…
Отчаяние пробралось в самое нутро, свернулось там удушающим жгутом, отбирая дыхание, а с ним вместе и жизнь…
– Помогите! Кто-нибудь, помогите!
Некому здесь помочь, нет средства против снов убивающих…
– Отойди.
Человек? Откуда? Нет рядом никого! Наваждение…
– Отойди.
– Да кто же здесь?!
– Я.
Не сразу обернуться догадался, еле отшатнулся от плюющейся огненными брызгами головни.
Чужак? Чем он-то помочь может? Зачем палкой горящей передо мной машет? Может, умом тронулся?
– Отойди, – повторил он.
Что с голосом его? И хотел не послушать его, да слушал…
Я сделал шаг в сторону, затем другой… Чужак приподнял головню, будто кидать ее собрался, и ткнул полыхающим концом в раскрытую ладонь Хитреца. Шарахнулся я – его перехватить, да не успел. Потек по лесу запах мяса паленого, разнесся вой нечеловеческий… Хитрец заметался по траве, оберегая, притиснул к груди обожженную руку. В глазах – исполох, а щеки уже налились румянцем, утратили синеву мертвенную…
Серой безликой тенью Чужак скользнул к Бегуну. Взметнулись, рассыпаясь, огненные искры. Бегун взвизгнул поросенком и стих, испуганно помаргивая детскими голубыми глазами.
– Боль да огонь – нет от этих снов спасения иного. – Чужак отбросил в сторону головню, стряхнул с ладоней темную пыль.
Он?! Он спас?! Быть такого не может! Однако коли своим глазам не верить – кому верить тогда?
Чужак вытянул из костра распалившуюся палку, кинул мне чуть не на колени, спросил насмешливо:
– Что же стоишь? Иль не ты сын Старейшины?
В другое время возмутился бы я наглости ведьминого сына, а нынче и в голову не пришло… Не его казнить и винить следовало – меня, нерадивого да неповоротливого.
Ухватил ветку, им брошенную, в исполохе стал ею братьев по бокам охаживать. Казалось, не тела бью – сон смертный, их сморивший…
Очнулся лишь от протестующих воплей Медведя.
