Слово за слово, разумеется после крышесносного секса, Иванов поведал мне свою мечту… Уж точно не работать курьером, но начать свой новый день с чистого листа.
Кто-то начинает свой день с чистых трусов, а кто-то с глобальных перемен.
Божечки кошечки, ну опять я отвлеклась!
— Кому ты нужна будешь?! С бедолаги сойдёт сто потов, пока тебя, корову ширококостную, удовлетворит! — верещит розовый поросёнок в своём гневе.
Любовь Сергеевна скрылась в своих хоромах, чтобы не прилетело сливками.
Тратить на неё такое добро – расточительство.
Топнув ножкой, оставляю гада без ответа.
Я не обиделась.
Вообще не обиделась!
Тогда, почему я реву в три ручья над последним кусочком булочки?..
Вкусная, наверное, была.
Очень.
Но, точно не из-за Иванова.
Я лучше найду!
Чтоб в присутствии родственников и друзей почитал как Богиню, а в спальне трахал как последнюю проститутку.
Вот и кусочек съеден.
Нечего добру пропадать понапрасну из-за плохого настроения.
«Раз худоба со мною не рифмуется…
Зачем смешить народ?..
Пусть море Средиземное волнуется,
А я пойду намажу бутерброд», — вместо тоста звучит стихотворение неизвестного автора, чьё творение взяла Лёлька в качестве прелюдии к нашей попойке.
— Этот член изменил мне с моей начальницей! Она, на минуточку, старше его на пятнадцать лет! — закидываю в рот шоколадную конфету с орешками.
— Не на минуточку, а на целых пятнадцать лет, — поднимает палец вверх она.
Вскидываю взгляд к потолку. Ничего там нет. Ни ответов, ни матерных слов для подсказки, как обрисовать своё положение.
— Что мне делать, Лялечка? — тяжело вздыхаю я.
— Мой дед лесником работает в заповеднике. Не найдут, — опрокидывает в себя стопку холодной водочки.
— Скажешь ещё, — махнув рукой, вспоминаю об конверте. — Пока мы в трезвом уме и несорванными глотками под песни о бывших, давай кое-что посмотрим.
— Камасутру не хочу. Позы сложные, а партнёры ленивые. Всё сама, да сама. Ручками, ножками… — бубнит себе под нос.
— Ножками? — удивлённо переспрашиваю.
— Угу, — откусывает попку солёного огурца.
— Потом расскажешь… Желательно в картинках, — делаю себе новую зарубку, вычёркивая старую. Живот у Виталика не болит. Беспокоится больше не о чем.
В конверте листок. Листок сложенный пополам. Всего десять строк. Формулы и дозировки. А ещё приписка Виктора Евгеньевича о том, что сырьё будет дешевле, а выручка больше на…
— Совсем охуели, паразиты!
— Что там? — берёт в свои руки план массового лохотрона доверчивых дам.
— Выкинь все склянки «Клеопатры». Подсолнечным маслом свои пятки обрабатывай.
— А лицо?..
— Им тоже можно, если не злоупотреблять через рот.
— Фима!
— Фима, Фима… Фима! — плетусь в прихожую за ноутбуком. На работу я не вернулась.
