Речь идет о той таинственной секретной посылке, полученной мной накануне отплытия, помнишь? Так вот, я всегда хранил ее рядом с койкой, и даже отлучаться надолго боялся — не дай бог, что случится с кинопленкой, торжественно врученной мне самим Геббельсом. Должен признаться, она мне очень подпортила нервы. Я стал плохо спать и питаться, мама наверняка по своему обыкновению устроила бы целый скандал, узнав, что я сбросил пару килограммов. Но ничего, теперь, уже будучи на базе в полном здравии, надеюсь откормиться. Сразу хочу сказать тебе, что все мы по прибытии были восхищены и потрясены масштабом строительства, а главное — гением и дальновидностью Фюрера, который не устает возводить все цитадели арийской расы, словно предвидя те судьбоносные войны, в которых нашей гордой Родине предстоит участвовать и из которых нам суждено выйти победителями. В сердцах каждого из нас крепка уверенность в великом будущем не только Германии и нашего благословенного, избранного богами народа.
Но вернемся к посылке. Как ты помнишь, на ней было написано „вскрыть ровно в полночь Рождества, 1943-го года“. Само собой разумеется, я постарался выполнить приказание в точности, и все два месяца, что мы держали курс на Антарктику, лелеял посылку, как нашего с тобой первенца.
В ночь накануне Рождества, воспользовавшись тем, что лодка шла в надводном положении, я все-таки не удержался и вышел на палубу покурить, одолжив сигарету у боцмана. Умоляю, не рассказывай маме, а то она снова начнет переживать и у нее подскочит давление. Я бросил, честно. Но то, о чем я напишу ниже, надеюсь, полностью оправдает эту мою сиюминутную прихоть, вызванную накопившимися переживаниями.
Ночь была тихая, звездная, и я почему-то сразу вспомнил наш с тобой медовый месяц на лыжном курорте в Альпах, помнишь? Словно я в тот момент был не на лодке посреди океана, а рядом с тобой, в те короткие, благословленные небесами несколько дней. Тогда ты со дня на день ждала Тиля, и твои глаза светились такой глубокой, понятной только будущей матери радостью и надеждой, что, просыпаясь каждое утро, я никак не мог поверить своему счастью. Я целовал твои подрагивающие в утренней истоме сомкнутые веки, любовался твоей сонной улыбкой… Я очень по ней скучаю.
Так вот, пока я мысленно собирался с духом, стараясь успокоить напряженные до предела нервы и ломая голову над тем, что же может быть на этой пленке, которую рейхсминистр вручал лично мне в руки, как ответственному за идеологию на нашем корабле, из рубки на палубу выскочил перепуганный Штрек.
