Лубянка сделает то, чего требует простая логика: повесит все преступления на покойного полковника Гришина, передающего деньги за свободу милиционера Дроновского.

Любая из этих кассет могла принести Сергею Марковцеву целое состояние: Борис Кесарев, не задумываясь, заплатил бы за нее любую сумму. На пленке запечатлена – ни больше ни меньше – его свобода и возможность перейти в контрнаступление. И ему плевать, в чьем она обличье – честного офицера или продажного.

А Латынин морщился от боли все сильнее и сильнее. Он трогал свой подбородок так, словно смотрелся в зеркало.

Глядя на этого лицедея, Марк усмехнулся. И вдруг услышал резкий ответ:

– Чего ты усмехаешься, педераст?

Наверное, Латынин этим словом и поднимал боевой дух своих охранников, положенных ему согласно занимаемой должности начальника управления. Они появились за спиной Марка неслышно, как тени, пользуясь тем, что Сергей ушел в свои мысли, сосредоточившись на экране телевизора. Бревенчатые стены поглотили и звук подъехавшего автомобиля, и удар в висок, который получил журналист, стоя в прихожей над телом капитана Салогубова.

Оба были в отличной физической форме, могли дать фору любому инструктору по рукопашному бою.

Они взялись за Марковцева действительно как за педераста, осквернившего их естественную ориентацию одним лишь своим присутствием. Один рывком приподнял его, схватив поперек груди. Другой – амбал за сто килограммов, одетый в мятый пиджак, бритый наголо, с устрашающими складками на затылке – припал на полусогнутые ноги, коротко замахнулся и ударил подполковника в живот. Вроде бы безболезненное место, однако он бил с умом, натренированно, и Марку показалось, что его мочевой пузырь лопнул, распространяя по всему телу страшную боль.

Вышибала знал силу своего удара и кивком головы спросил у босса: «Хватит?»

Это он знал о силе, о боли, которая взорвалась в утробе жертвы, а Латынину показалось этого мало. Очень мало. Что такое один удар? Наверное, он и не знал, что его «шкафы» одним ударом могут отправить на тот свет быка, не то что человека.

– Еще, – кивнул он, решив отыграться.

Сергей сумел разобраться в природе этого сукиного сына, такие любят поиздеваться над слабым, унизить беззащитного, не пройдут мимо бродячей собаки, чтобы не пнуть ее, насладиться ее жалобным повизгиванием.

А Марк не скулил, он в голос выл от боли, проклиная садиста, который давал ему дышать полной грудью. Ведь если бы его ударили в солнечное сплетение, самое уязвимое место, он бы задохнулся, чем ослабил бы боль, а тут гонял кислород с удвоенной энергией и прибавлял мучений.

Нестерпимая боль при ясной, незамутненной голове – что может быть хуже?

«Тварь!.. – тяжело дышал Марковцев. – Баклан по жизни».