После нескольких минут юноша открыл глаза, обвел мутным взглядом комнату и едва слышно спросил:

— Где я?

А над другим алтарем, запертая в пентаграмму бесновалась душа. Чернявый парень, полупрозрачный на вид, бился о невидимую преграду, пытаясь вернуться в свое тело. Но хозяину лаборатории было не до юной души. Он ликовал: эксперимент удался!

Вот только позже выяснилось, что «удался» лишь частично: при переселении души память Прикса Уэзлоба о прошлой жизни напрочь стерлась. Исчезли все его немалые знания, как и воспоминания о совершенных преступлениях. Ныне это был чистый лист.

Хозяин лаборатории лишь скрипнул зубами. Освободив от оков так и не пришедшую в себя Ирму, он вновь посадил ее на цепь, а рядом, чуть в отдалении — приковал и юношу, в чьем теле поселилась душа Уэзлоба.

Дух же юноши он втянул в кристалл со словами «и ты тоже сгодишься». Сам же, прибрав лабораторию, поднялся в свой кабинет. Разложил перед собой бумаги с расчетами и свел пальцы: мизинец — к мизинцу, указательный — к указательному. Раздумывал он недолго, а потом открыл ящик стола и достал оттуда шкатулку — пожирателя душ.

— Ну что же, теперь мне понадобятся знания специалиста в области трансплантации воспоминаний. Как удачно, что буквально несколько дней назад я стал обладателем души именно такого специалиста.

Он приподнял на уровень глаз шкатулку из мертвого дерева. В ней был заточен дух архимага, что попался на расщеплении души собственной аспирантки. Призрак — занятный старикан, сумасшедший на всю голову, но гений. Жаль, что при его побеге был утерян отсекатель. Но хозяин кабинета не волновался, что оброненный в спешке кортик найдут: какой идиот будет обследовать барьер со стороны океана? К тому же тамошнее глубинное течение наверняка унесло чернокнижный артефакт куда подальше…

Шенни.

Дождь шелестел по крыше, окутывая все вокруг дремой. Вылезать из-под одеяла не хотелось. Но я твердо решила для себя: хватит. Не стоит тянуть с заявлением, а тем паче — с обманом. Чем дольше Зак считает меня простушкой с верфей, тем тяжелее мне будет признаться ему в невольном обмане. Поэтому-то сегодня до занятий я должна написать заявление на собственного мужа.

С такими мыслями решительно откинула одеяло и, на ощупь, ногами найдя домашние растоптанные тапки, великие мне на пять размеров, надела обувку. Сонная, попеременно завевающая, начала собираться.

Когда с нехитрым туалетом было покончено, и я вошла в кухню, Фло там уже не было, а остальные домочадцы, похоже, еще не проснулись.

Налив в кружку спитый чай, из достоинств которого значилось лишь то, что он — горячий, я закусила сухариками, квартировавшими в миске на столе и, подхватив сумку с талмудом, вышла.