Я дошла до предела. Могло быть гораздо хуже…
Я запустил про себя длиннющую тираду в тридцать три загиба и сказал:
– Крепко ошибаешься, Линда. У меня и в мыслях не было делать тебя «военным трофеем», никогда в жизни безвыходным положением женщины не пользовался и не собираюсь. Такой уж характер дурной, и поздно меня переделывать… Я просто-напросто собираюсь тебя устроить в безопасное место. Вот и все.
– Вы хотите сказать, что в этом аду еще остались безопасные места? – спросила она не то чтобы недоверчиво, но безусловно с той же горькой иронией.
– Представь себе, – сказал я. – Веришь ты или нет, но остались, хоть и мало. Честное слово.
Она смотрела мне в глаза очень долго, пытливо. Сказала наконец:
– Почему-то я вам верю, господин майор, хоть сама себе удивляюсь…
– Вот и отлично, – сказал я, подхватывая ее нетяжелый чемоданчик. – Пошли в машину.
Она молча пошла рядом. Поравнявшись с ординарцем, я сказал:
– Вася, это Линда. Едет с нами.
– Как прикажете, товарищ майор, – как ни в чем не бывало ответил Вася и пошел следом.
Некоторое удивление он скрыть не смог, но в общем и целом оставался бесстрастным, словно куперовский индеец – непростым парнем был Вася Тычко, прекрасно знал, что жизнь – штука сложная и в ней может приключиться что угодно. И эмоциям выход давал крайне редко. Я давно уже понял: мне с ним очень повезло…
Линде я нисколечко не соврал: как ни удивительно, безопасные места здесь все же имелись, пусть и не так уж много. Женские монастыри. Мы шли по католическим областям, и они нам попадались. Нацисты были форменным образом повернуты на культе древних германских языческих богов, но христианство не искореняли под корень, у них и капелланы в армии имелись, и женские монастыри в католических областях на юге Германии (мужских, правда, не было, вернее, были, но их по пальцам можно пересчитать, и оставались там совсем уж пожилые – годных по возрасту для службы они в монахи не допускали).
Благо имелся, что называется, живой пример. Две недели назад ребята из разведвзвода моего батальона катили по Германии и узрели на обочине култыхавшую неведомо куда в совершеннейшем одиночестве немецкую девчоночку лет шести, зареванную, обсиканную. Душа и не повернулась оставить ребенка – остановились, взяли в машину, накормили, дали конфет, кое-как в конце концов разговорили. Оказалось, она шла с мамой и другими людьми, с неба налетело что-то грохочущее и громко стрекочущее, все разбежались, а мама и еще двое уснули и никак не просыпались. Сидела она, сидела возле них, проголодалась и пошла, сама не зная куда.
(Я так подозреваю, это снова повеселились наши доблестные союзнички – плохо верится, чтобы наш истребитель стал стрелять по беженцам, не слыхивал о таких случаях.
