Я разговаривала с Анитой так, как говорила бы с ней до того, как попала в этот дом, и даже больше, как давным–давно, когда нам было по двадцать лет, до той майской ночи, когда она тоже была на грани безумия, а я даже не попыталась помочь ей, до того раннего майского утра, когда я, вернувшись домой, застала ее отрезвевшей, сломленной отвращением, впервые в жизни рыдающей при мне, а я отказалась признать себя хоть чуть–чуть виноватой в том, что произошло. «Ну почему же ты меня бросила? – твердила она без конца как заклинание, – почему ты меня бросила?» У меня не хватило мужества даже слушать это, и я, избив ее, чтобы она замолчала, вышвырнула за дверь.
Я начала рассказывать Аните, которая не понимала из моего рассказа ни слова и заставляла меня по три раза повторять одно и то же, что, после того как я печатала у нее в квартале Монморанси, я уехала, воспользовавшись ее «тендербердом». «Чем–чем?» Она не знала, что это такое, она даже не могла по телефону разобрать это слово. Единственное, что она слышала хорошо, это мои рыдания, и все время спрашивала: «Боже мой. Дани, где ты? Что с тобой. Дани?» Она не видела меня после нашей ссоры в кафе на площади Оперы в сочельник. Она никогда не жила в квартале Монморанси. «Боже мой, Дани, это какая–то шутка? Скажи мне, что это шутка.
Ты же прекрасно знаешь, где я живу». Она живет на авеню Моцарта, авеню М–О–Ц–А–Р–Т–А, да и вообще, если бы Мишель Каравей привел меня к ним печатать на машинке, она бы меня увидела, она бы об этом знала. «Умоляю тебя, Дани, скажи мне, что происходит».
Мне кажется, что сквозь слезы, сквозь икоту, которая не давала мне говорить, я засмеялась. Да, засмеялась, это был смех, хотя и несколько странный. Теперь уже она была потрясена, она кричала: «Алло! Алло! – и я слышала ее прерывистое дыхание на том конце провода.
– Дани, где ты? Боже мой, умоляю, скажи хотя бы, где ты?
– В Вильневе–лез–Авиньон, Анита, послушай, я тебе все объясню, не волнуйся, мне кажется, все обойдется, я…
– Где ты, повтори, где?
– В Вильневе–лез–Авиньон, департамент Воклюз. В одном доме.
– Боже мой, но как… Дани, в каком доме? С кем ты? Как ты узнала, что я в Женеве?
– Наверное, слышала на работе. Сама не знаю. Наверное слышала.
– Скажи, есть кто–нибудь рядом с тобой, передай ему трубку.
– Нет, никого нет.
– Боже мой, но ты же не можешь оставаться одна в таком состоянии! Я не понимаю. Дани, я ничего не понимаю.
Я почувствовала, что теперь плачет и она. Я попыталась ее успокоить, сказала, что, после того как я услышала ее голос, мне стало легче. Она мне ответила, что Мишель Каравей с минуты на минуту вернется в гостиницу, он что–нибудь придумает, как мне помочь, они мне позвонят. Может быть, она прилетит ко мне самолетом. Она взяла с меня слово, что я никуда не уйду и буду ждать их звонка.
