Это был старик, который вскрыл себе вены осколком бутылки. Врачи вернули ему его никчемную, полубезумную жизнь, потому что большой сгусток запекшейся крови закупорил поврежденные сосуды. Помня об этом, Берни сделал все, чтобы у него кровь не свернулась. Справа на столе стояла пустая чашка, из которой он обычно пил послеобеденный чай. На ее ободке видны были остатки какого-то порошка – аспирина или барбитурата. Засохшая струйка слюны, свисавшая изо рта, тоже была слегка окрашена этим порошком. Губы его были выпячены и полуоткрыты, как у спящего ребенка, капризного и доверчивого.

Она выглянула в приемную и негромко сказала:

– Мистер Прайд мертв. Входить сюда не надо. Я сама позвоню в полицию прямо из кабинета.

Ее сообщение по телефону приняли бесстрастно и пообещали прислать кого-нибудь. Сидя в ожидании рядом с телом, Корделия почувствовала необходимость в каком-то жесте сострадания и мягко положила руку на волосы Берни. Смерть еще не возобладала над этими лишенными нервов клетками, и от волос возникло неприятное ощущение грубой жизни, как от шерсти животного. Она отдернула руку и затем робко потрогала его лоб.

Кожа была влажная и очень холодная. Да, это смерть. Такой же лоб был у ее отца. И как тогда, с отцом, жесты сочувствия были бессмысленными и никому не нужными."

"Хотелось бы ей знать, когда именно умер Берни! Но этого теперь уже никто не узнает. Возможно, сам Берни не знал этого. Ей казалось, что должно было быть всего одно поддающееся измерению мгновение в потоке времени, когда он перестал быть Берни и превратился в это ничего не значащее, хотя и громоздкое тело. Как странно, что столь важный для него момент он, видимо, не ощутил.

Ее вторая приемная мать, миссис Уилкс, непременно заметила бы на это, что, конечно же, Берни знал, что для него это был момент неописуемой радости, ослепительного сияния и ангельской музыки. Бедная, бедная миссис Уилкс! Маленький домик этой вдовой женщины, потерявшей на войне сына, был постоянно наполнен шумом голосов приемных детей, ради которых она жила. Ей так нужны были эти ее мечты. Она запасалась ими на всю жизнь, как запасаются угольными брикетами на зиму. Корделия вспомнила сейчас о ней впервые за несколько лет и снова услышала ее утомленный, но нарочито бодрый голос: «Если Бог не даст сегодня, то непременно наградит завтра». И сегодня, и завтра для Берни прошло, но Бог ничем не воздал ему.

Странно, но в общем-то типично для Берни было и то, что он сохранял непобедимую веру в будущее своего предприятия даже в те черные дни, когда у них в кассе не оставалось ничего, кроме нескольких медяков для газового счетчика, а с жизнью расстался без борьбы. Должно быть, до него дошло наконец, что ни у него самого, ни у агентства ничего впереди нет.