Человек смотрел молча, и лишь этот пристальный взгляд выдавал его, а больше на лице ничего не отражалось.

И, если на то пошло, его лицо вообще мало что способно было отражать. На правой половине – худой и дочерна продублённой морским ветром – мерцал тёмной синевой единственный глаз, зоркий, глубоко посаженный и, кажется, не утративший способности порою искриться насмешкой. Левая половина от челюсти до волос была сплошным месивом шрамов. Казалось, там когда-то расплавили кожу, и она застыла бесформенными потёками, точно смола, затянувшая раны древесной коры.

С этой стороны глаза не было вовсе, лишь у переносья виднелась слепая узкая щёлка. Время от времени оттуда возникали и скатывались по изрытой щеке капельки влаги. Человек, не замечая, вытирал их рукавом.

Когда хозяева и посольство скрылись в крепости, он дожевал хлеб, заткнул пробкой берестяную флягу с водой и спрятал её в заплечный мешок. Потом вынул из ножен меч, положил его на колени и стал тщательно осматривать лезвие."

"Если смотреть сверху, крепость Рагнара конунга кругла, как щит. Там, где у щита оковка, располагается ровный, возведённый по мерке земляной вал.

Его венчает деревянная стена, разделённая высокими башнями, а внутри четырьмя прямоугольниками стоят длинные дома, напоминаюшие опрокинутые корабли. В домах живут воины, ходящие в походы с Рагнаром Кожаные Штаны. Конунг, как говорят, очень гордится своей крепостью, и, право же, есть чем! Её четырём воротам, открывающимся на четыре стороны света, конечно, далеко до пятисот сорока врат Вальхаллы. Но вряд ли какая постройка, возведённая руками смертных людей, уподобилась обители Отца Богов больше, нежели детище конунга. И люди у него за столами пируют всё такие, что даже и небесный хирд не устыдился бы сравнения с ними. Если это мужчины, то из каждого получится эйнхерий в дружину Всеотца. Если женщины, то девы валькирии рады будут обнять их как сестёр…

В день приезда послов под кровом конунгова дома собрали пир. На таком пиру не заговаривают о важном, лишь причащаются совместной еды, принимая чужих людей под покровительство священного очага. Рабы внесли накрытые столы, дочери воинов подавали пиво гостям. Почти до утра длился пир и славным было веселье, но о нём редко вспоминали впоследствии, ибо не случилось ничего необычного, такого, о чём следовало бы рассказать.

Не о том же, как Хрольва попросили объяснить его прозвище, и он встал между очагами, поймал ножи, брошенные ему хирдманнами, и стал играть ими в воздухе, да так ловко, что в воздухе всё время крутилось пять лезвий. А потом привели молодую рабыню из далёкой страны, тоненькую и гибкую, как вьюнок. Внук конунга играл на свирели, и рабыня плясала.