— Наклонись-ка ко мне…
Я послушно наклонился и наделся услышать там что-то про прощение, которого никогда не будет, обиды, измены…
— Как же я тебя ненавижу, — простонала Полина, и я убрал волосы у неё со лба.
— А я тебя люблю…
— Ещё раз, — попросил доктор, и Полина закричала так сильно, что мне самому чуть плохо не стало, а потом…
— Восемь по шкале Апгар, — произнесла медсестра, и я не сразу понял, что писк — это крик малышки. Время завертелось, и мне показалось, что через пару минут вся розовая, со складочками на всём тельце малышка лежала на груди Полины и разевала беззубый ротик.
— К груди, к груди прикладываем, — напомнила медсестра, помогая Полине развязать сорочку. Малышка не сразу сообразила, что от неё требуется, и, как по мне, она не сосала грудь, а просто её держала во рту.
— Макар, — подняла на меня растерянные, полные слёз, глаза Полина. — Макар… Наша девочка, Макар. Наша маленькая Аврора…
Я забыл, как дышать. Внутри всё сжалось во время родов, а теперь фейерверк внутри вспыхнул. Он бил по всем нервным окончаниям, заставляя часто моргать, потому что в глазах жгло, а голова отказывалась думать. Я очень медленно протянул руку и коснулся кончиками пальцев сжатой в малюсенький кулачок ладошки. Пальчики-ниточки дрогнули, распрямились и поймали меня в капкан.
— Мои девочки… — пьяным от счастья голосом сказал я.
The end
Глава 60"
"Сочные соцветия луговой ромашки задержались, и только к середине августа решили показаться на поле за границей дома с мезонином. Я протянула руку и сорвала их. Поднесла к лицу. Сладкий, немного с ароматом осени, запах заставил прикрыть глаза, потому что казался украденным из сказки. Я перевернулась на живот, комкая под собой плед. Солнце клонилось к закату и окрашивало поляну в золотой с примесью зелени, такая природная патина. Макар шёл медленно от дома и крутил в пальцах тоже ромашку. Его шаги стали совсем близко, и я прикрыла глаза, стараясь на слух понять, когда он дойдёт до моего импровизированного пикника и сядет рядом со мной на клетчатый и колючий плед.
— Ты сбежала, — раздался рядом его голос. Я перевернулась снова на спину и посмотрела в вечернее небо.
— А ты оставил Аврору с нашими мамами, — нашла я что противопоставить Макару. Нет. Он не укорял, он просто знал, что примерно на час каждый день я оставляю ребёнка с ним и прячусь в душном ещё летнем запахе трав.
Я помирилась со свекровью. Хотя я никогда-то с ней и не ругалась. Просто меня не любили и делали больно от своей нелюбви. И я бы смогла с этим жить, если бы не Аврора. Мария Львовна позвонила через три дня после рождения дочери и плакала в трубку. Говорила, что все равно меня не любит и не понимает, но не будет никогда больше упрекать и вообще слова мне плохого не скажет, только не лишайте внучки.
