Яхта исчезла в клочьях тумана, будто и не существовала вовсе.

Глава двадцать девятая

Ялта, 1920

– Я никуда не поеду, – сказал полковник Данилов.

– Не обращайте внимания. Он бредит, – доктор Потапенко приподнял Данилову веко, – он без сознания, потерял слишком много крови. Где носилки?

На вилле княгини Мелецкой, отданной под госпиталь, было пусто и тихо. Снизу, из бывшей столовой, доносились приглушенные голоса. Двое фельдшеров и чиновник из городской управы паковали последние документы, коробки с лекарствами. В офицерской палате, на втором этаже, несколько пустых голых коек были сдвинуты к стене.

Кроме полковника Данилова в госпитале не осталось ни одного раненого. Полковник лежал у балконной двери, до горла перебинтованный и накрытый одеялом. Над его обритой головой болталась пустая банка капельницы. Кроме доктора возле полковника стояли пожилая дама в шляпе и короткой котиковой шубке и высокий темноволосый мальчик пятнадцати лет, в гимназической шинели.

– Эй, кто-нибудь! Где носилки? – крикнул доктор Потапенко во все горло.

– Ваше благородие, носилок больше нет, – ответил пожилой инвалид, заглянув в палату.

– Стой! Как нет?

Но инвалид уже скрылся.

– Ничего, на руках донесем, – сказал мальчик, – там внизу автомобиль.

– Я никуда не поеду, – повторил полковник и открыл глаза.

– А тебя, Павел, никто не спрашивает. – Потапенко взял его запястье. – У тебя опять лихорадка, пульс бешеный. Я с тобой трое суток возился не для того, чтобы большевики вздернули тебя завтра на ближайшем фонаре.

– Пусть вздернут. Мне все равно. Хотя бы умру, зная, что не сбежал, не бросил Таню, Мишу.

– Павел Николаевич, Господь с вами, что вы такое говорите! – дама прижала ладонь к его губам.

 – Как вы это себе представляете? Мы уплывем, а вас оставим тут, раненого, беспомощного, на верную смерть? Никогда Танечка нам этого не простит, и мы сами себе не простим. Ося, ты что молчишь?

В ответ послышался треск и стук. Ося возился со сломанной койкой.

– Я глупости и бред обсуждать не желаю, – произнес он смешным ломающимся фальцетом, – вот, пожалуйста, носилки. До автомобиля донесем.

– Если хочешь знать, ты, Павел, и так уже покойник, – сказал Потапенко, – ты убит под Перекопом.

Твое имя в списках погибших. Я никакого опровержения давать не стал. Когда ты попал ко мне, я не верил, что вытащу тебя, да и сглазить боялся. А потом уж было не до опровержений. Ты, Павел, оказался последним, кого прооперировали в этом замечательном, но уже не существующем госпитале.

– Мы были уверены, что вас давно погрузили на корабль, – сказала Наталья Владимировна, – это счастье, что Ося догадался по дороге в порт заглянуть в госпиталь, на всякий случай проверить.